Светлана Ованесян «Холодильник с бантом»
Родилась в 1967 году в России. В 1989-м окончила факультет русского языка и литературы Ереванского государственного университета. Некоторое время работала в школе. Литературный дебют (рассказы и сказки) состоялся на страницах нашего журнала в 2019 году.
ХОЛОДИЛЬНИК С БАНТОМ
Повесть
1.
Когда младенец появился на свет и громким криком возвестил о своем прибытии, старая акушерка, через руки которой прошли почти все новорожденные не только райцентра, но и окрестных сел, взвизгнула так, что ребенок на секунду даже закрыл рот и посмотрел на нее припухшими глазами.
На вопль акушерки прибежала молоденькая врач, которая работала здесь всего пару месяцев. Она приехала из столицы в глухомань сразу после окончания мединститута вслед за мужем, командированным на местное предприятие для наладки какого-то оборудования, и еще не совсем привыкла к истошным крикам рожениц. Поэтому предпочитала заниматься документацией, а за процессом родов наблюдала из-за стеклянной двери предродового блока.
До неё здесь никогда не было врача по женской части. Со всеми своими тайнами и болячками местные женщины шли на поклон к строгой акушерке, задабривая ее то головкой домашнего овечьего сыра, то десятком свежайших яиц. Уважением старая повитуха пользовалась безграничным, потому оскорбилась до глубины души, узнав, что начальство берет на работу акушера-гинеколога. Но при первом же взгляде на эту городскую пигалицу с маникюром поняла, что конкуренции ей бояться нечего.
Однако на этот раз что-то пошло не по плану. Старушка с орущим на руках ребенком уже не кричала, а причитала шёпотом: «Спаси-сохрани!» – и качала головой. Доктор трясущимися руками взяла у неё новорождённого и приготовилась увидеть наглядное пособие из учебника «Акушерство и гинекология», раздел «Патологии новорождённого». Сначала посмотрела на ножки малыша и быстро в уме сосчитала пальчики на ногах. Затем отметила, что это девочка. Кожные покровы в норме. Ручки тоже в порядке.
Малышка, поняв, что ею заинтересовались, замолчала и стала наблюдать за врачом. Та перевела взгляд на лицо девочки: и здесь никаких дефектов. Доктор подняла глаза и вопросительно уставилась на акушерку.
«Зубы!» – дрожащим голосом произнесла та.
«Что?» – не поняла врач, потому что маска, которой был прикрыт рот старушки, не давала возможности прочесть по губам. Акушерка пальцем показала на рот ребенка.
У новорождённой действительно были зубы. И не один-два, а полный рот ровных здоровых белых зубов. «Моляры, премоляры», – промелькнули в голове врача поверхностные знания из нелюбимой стоматологии.
Она передала ребенка акушерке, а сама побежала листать учебник. В патологиях не было ни слова о зубах. Облегчённо вздохнув, она вернулась к своим прямым обязанностям: проверила реакции, послушала сердечко. Малышка оказалась абсолютно здоровой. Но врач на всякий случай поставила ей девять баллов по Апгар[1]. Мало ли… А вдруг комиссия – отвечай потом. Новорожденную взвесили, запеленали.Молодая мать, обессилевшая после многочасовых схваток, спала, приоткрыв рот.
2.
Дома новому члену семьи были не слишком рады. Новоиспеченная бабушка Астхик ходила чернее тучи. Шутка ли, ребенок с зубами! Если бы хоть заячья губа или еще какой привычный изъян – тогда полбеды. Вон через дом Сагател живет. С детства заикается, и ничего. Женился, детишек полон дом. Или Амазасп с соседней улицы. Кривой с самого рождения. И тоже все в порядке. Про однорукого Григора, почтальона, и говорить нечего. Почёт и уважение! А тут такое! Как людям в глаза смотреть?!
– В нашем роду такого отродясь не было, – шипела свекровь. – Это всё ваше испорченное племя.
– Так и у нас тоже не было, – пыталась оправдаться невестка.
– Значит, нагуляла, – пускала женщина в ход тяжелую артиллерию. Хотя молодая с первого дня была у нее перед глазами, да и «сургучную» печать с оттиском красного яблока[2] после консилиума с экспертами в лице ближайших родственниц она ставила собственноручно. Но таков был порядок: ее стращала собственная свекровь, а она должна воспитывать свою сноху. Чтоб неповадно было.Малышка, кажется, понимала, что весь этот сыр-бор из-за нее, поэтому старалась лишний раз не напоминать о себе. Беспробудно спала по ночам. Молчала, когда от мокрых пелёнок начинало зудеть тело. От голода не плакала и не кричала, как другие дети, а только тихонько похныкивала. И, несмотря на зубы, умудрилась за всё время ни разу не укусить мать.
Девочке было около двух месяцев, а звать её всё ещё было никак. Бабушка наотрез отказывалась, чтобы внучку назвали в её честь.
– Тогда давайте назовём её Мэри, – робко предложила невестка.
– Ещё что выдумала! – взвилась свекровь. – Поживёшь с моё, тогда и будешь свои порядки устанавливать! Назовём Бавакан![3]В сельсовете, который по совместительству был также местным отделением загса, сначала очень удивились странному выбору имени. Бавакан – обычно так называли пятую или шестую девочку в семье, чтобы уже в приказном порядке переломить ситуацию. Иногда это срабатывало, и следующим рождался мальчик. Но сейчас-то речь шла о первенце!
«Счастливую» бабушку пытались отговорить: не дай бог беду накличешь! Пришлось о причине «по большому секрету» шёпотом рассказать сотруднице загса, которая по совместительству приходилась двоюродной сестрой жены покойного деверя. Та испуганно перекрестилась, пробормотала «упаси Господи» и записала ребенка.
Вараздата – дедушку малышки – происходящее, кажется, вообще не касалось. С утра под громыхание вёдер и кастрюль вперемешку с раздражённым ворчанием своей благоверной в адрес невестки: «Навязала на свою голову!» – он молча опрокидывал большой стакан тутовки[4], которая от всех хворей, вытирал тыльной стороной ладони усы и отправлялся по делам.Только раз, когда ему позвонили из областной телекомпании и сообщили, что хотят снять репортаж о его необычной внучке, приосанился, заколол молодого барашка, чтобы с почётом встретить дорогих гостей «из телевизора». Воображение рисовало ему радужные картины одна краше другой. Он, дедушка уникального ребёнка, становится знаменитым на весь район. Нет, бери выше, на всю страну! Его узнают на улице, просят автограф, как у звезды. Или под звуки зурны[5] во двор въезжает новенькая машина, украшенная большим розовым бантом. Но у него, как назло, прав нет. Ладно, тогда пусть будет холодильник, решил он. Но тоже с бантом! Холодильник точно подарят.
3.
К положенному часу всё было готово. Бабушка Астхик с подкрашенными губами и высоко взбитой причёcкой, в переднике поверх костюмчика кирпичного цвета, который был куплен к свадьбе сына и надевался всего раз именно по этому поводу, колдовала над огромной кастрюлей с мясом: снимала шумовкой пенку, солила. Одновременно умудрялась покрикивать на нерасторопную невестку, которая никак не могла выбрать нарядные ползунки для маленькой Бавакан.
Дедушка Вараздат в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, задыхался, но терпел и вполголоса материл непунктуальных телевизионщиков.
Отца виновницы этого переполоха отправили встречать гостей возле местной достопримечательности, гордо именуемой монументом, – странной скульптуры, изображавшей воина-освободителя с мощным торсом и непропорционально короткими ногами. Автором памятника был варпет[6] Ованес – их односельчанин и к тому же родственник по какой-то линии – ваятель-самоучка, специализировавшийся на гравировке надгробных портретов.Давным-давно самонадеянный, тогда ещё не варпет, а простой парень Ово, вырубил этот «шедевр». Было торжественное открытие с традиционным духовым оркестром, который не попадал в ноты, и перерезанием красной ленточки. После Ованес много раз просил председателя сельсовета демонтировать памятник. Но тот ни в какую. Потому что, согласно смете, было потрачено столько-то рублей на покупку и транспортировку камня артикула такого-то и выплачен гонорар мастеру О. Хачатряну в размере «сам знаешь, сколько мы тебе тогда заплатили… Кроме того, памятники сносить – не наш метод!»
Молодой отец переводил взгляд с монумента на дорогу, нервно выкуривал одну папиросу за другой. Наконец, когда терпение встречающей стороны было исчерпано, вдали показался серебристый внедорожник. Он ехал по пыльной дороге, объезжая кочки и выбоины. Щурясь от яркого солнца и козырьком приставив ладонь ко лбу, молодой человек разглядел на капоте автомобиля логотип местной телекомпании.
Сам процесс съемки занял от силы полчаса. Труднее всего было уговорить крошку поплакать на камеру. Она упорно не хотела открывать рот. Быстрее всех сориентировалась бабушка. Она исподтишка больно ущипнула внучку за попу. Бавакан удивлённо заморгала, выпятила нижнюю губу и, наконец, разразилась таким обиженным криком, что сердце зашлось даже у видавшего виды оператора.
Потом режиссер – молодящаяся дама с роскошными формами, в узкой кожаной юбке, которая угрожала лопнуть от любого неосторожного движения, – выбрала выгодные ракурсы для интервью с членами семьи. Корреспондент, женщина без возраста, быстренько задала свои вопросы. И всё!
– А теперь, дорогие гости, прошу к столу, – пригласила телевизионщиков на веранду хозяйка.
Их было всего трое. Но, вероятно, долгая дорога и свежий воздух разбудили в гостях такой зверский аппетит, что радушная хозяйка заволновалась: хватит ли барашка или принести из закромов ещё и домашней кавурмы [7]. Хозяин подливал в стаканы крепчайший самогон и с удивлением наблюдал, как разгоряченная дама-режиссер, не морщась, опрокидывает в себя огненную воду. Беседа за столом приобретала всё более непринужденный характер, но о холодильнике почему-то так никто и не обмолвился.Наконец затемно гости стали собираться в дорогу. «Вот сейчас точно скажут», – подумал хозяин. Но съёмочная группа, включая водителя-оператора, садилась в машину в изрядном подпитии. И опять ни слова про холодильник.
– А когда репортаж-то смотреть? – всполошилась бабушка.
– В вечерних новостях, – еле ворочая языком, ответила режиссер.
Натужно фыркнув, внедорожник скрылся в клубах пыли.
Почти неделю все семейство, включая маленькую героиню, усаживалось перед телевизором, ожидая увидеть себя на экране. Но, вероятно, информация о посевных, о граде, накрывшем соседний район, была более актуальной.
«Обманули!» – добавив смачное ругательство, высказался, наконец, Вараздат. Не шёл у него из головы «зажиленный» холодильник.
И в тот самый день, когда он перестал надеяться и с первыми звуками заставки вечерних новостей демонстративно вышел из комнаты, намереваясь во дворе отбить косу для завтрашнего сенокоса, супруга выскочила за ним: «Скорей иди домой, нас показывать будут!» Он пробормотал что-то нечленораздельное, но вернулся.
– А теперь наша постоянная рубрика «Очевидное – невероятное», – возвестила ведущая хорошо поставленным голосом.
Дальше пошли кадры знакомой дороги, ведущей к их селу. А вот и их двор. Но жулики-телевизионщики получасовую съёмку сжали до одной минуты. Они показали только ревущую Бавакан. И то без звука. Наверное, чтобы не травмировать зрителей. Было вообще непонятно, о ком репортаж.
После такого провального эфира дед окончательно разочаровался во внучке, утратил веру в человечество и для поддержания душевного здоровья удвоил дозу утреннего тутового эликсира.
4.
Мать маленькой Бавакан больше всего волновал один вопрос. У всех детей примерно с полугода появляются первые зубки, в связи с чем традиционно устраивают «атаматик[8]»: раскладывают перед ребёнком различные предметы, чтобы малыш определился с выбором будущей профессии. Особенно родителей радует, когда дитя тянется к шприцу или к тетрадке. Значит, будет врачом или учёным. Одним словом, уважаемым человеком.Но с Бавакан этот обряд был невозможен. Зубы имелись с рождения, следовательно, и сведения о будущей профессии были покрыты завесой тайны.
Долго переживать по этому поводу молодой матери не пришлось, так как в возрасте одиннадцати месяцев крошка Бавакан перешла в статус старшей сестры со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. Младший брат родился болезненным, крикливым и очень беспокойным, поэтому девочка лишилась даже тех крох родительского внимания, которыми её и раньше не очень баловали.
Несмотря на несмолкающий плач, других очевидных недостатков у мальчика не наблюдалось, поэтому скоро он был назван в честь дедушки.
***
Бавакан росла, как трава на лугу, не требуя особой заботы или ухода. Она не путалась под ногами и как-то незаметно, без посторонней помощи встала и пошла. А вскоре обнаружилось, что она уже и говорит. Причём произошло это не в самой подходящей обстановке.
Поскольку младший брат был ребенком вполне обычным, не выбивавшимся из общепринятых норм развития, то и зубы у него начали резаться в положенный срок. По этому поводу для многочисленных родственников и прочих односельчан, которые почти все приходились друг другу сватами, кумовьями, а значит, не чужими людьми, был устроен большой праздник.
Гости прямо с порога вместе с поцелуями и пожеланиями мира этому дому передавали главной хозяйке «конвертированные» презенты, призванные компенсировать затраты на застолье. А самого виновника торжества, немного опешившего от такого количества незнакомых людей, одаривали игрушками, которые бдительная бабушка, не распаковывая, прямо в коробках, быстро уносила в дальнюю комнату. Часть их, что попроще, позже послужит своему назначению – будет заезжена, затаскана, залюблена или загублена безвозвратно. А другая будет передарена – главное, не перепутать и не подарить подарок самому дарителю!
Затем, с соблюдением всех традиций, накрытого пелёнкой малыша обсыпали смесью отварной пшеницы, фасоли и нута, порадовались тому, что он первым делом потянулся за денежной купюрой – значит, будет хорошо зарабатывать! Бабушка же торжественно продемонстрировала всем золотой браслет замысловатой вязки и застегнула его на пухлой ручонке внука.
– Ай да бабушка! – завистливым шорохом пронеслось над расставленными буквой «П» столами.
– А внучке что? – раздался ехидный голос.
Бабушка недобро зыркнула в сторону соседки, которую пригласили только потому, что опасались её дурного глаза.
– Для меня все внуки равны, – сдержанно ответила Астхик и в абсолютной тишине, которая обычно является предвестницей бури, неспешно, с достоинством вышла из комнаты.
Полуторагодовалая Бавакан, милое личико которой вполне могло бы украсить какую-нибудь старинную рождественскую открытку, не подозревая о том, что стала центральной фигурой назревающего конфликта, безуспешно силилась сорвать с головы уродливый бант, больно стягивавший на макушке волосы.
– Иди к бабушке, Баво джан, – появилась в дверях Астхик с большой картонной коробкой в руках.
Девочка, которая, наконец, избавилась от ненавистного банта, выдрав вместе с ним клок волос, потирала больное место, нисколько не интересуясь происходящим.
Бабушка тем временем достала из коробки куклу размером с новорождённого младенца в платье нежно-бирюзового оттенка с белым кожаным пояском. Светло-русые волосы были убраны под сеточку. На ногах белые туфельки.
Вараздат, который с пеной у рта рассказывал хорошо выпившему соседу по столу историю о проходимцах, присвоивших полагавшийся ему по закону холодильник, вдруг осёкся на полуслове. Это была та самая кукла, которую он со своих первых заработков привёз своей старшенькой. Это сейчас она дебелая тётка с недовольным лицом. А тогда – ну ангел ангелом: пухлощёкая, с забавными кудряшками. Когда же это было… Да лет тридцать назад, не меньше.
… – Папочка, а ты привезешь мне во-от такую куклу? – Дочка – тогда ещё единственная – вытянула ручки вверх и привстала на цыпочки.
– Привезу, солнце мое, привезу обязательно.
Через полгода, когда дома в люльке спала уже вторая дочь, молодой Вараздат вернулся домой. В руках – два битком набитых чемодана, а через плечо – коробка, обвязанная верёвкой.
– Немецкая, – гордо вручил он куклу скачущей от радости и нетерпения дочери.
Такая игрушка не у каждой городской девочки была!
– Хорошая вещь, дорогая, – зацокала языком его мать. – Ахчи[9], – обратилась она к невестке, – положи в коробку и поставь на шифоньер.– Мам, ребенок же так ждал, мечтал, – закрывшись с матерью в кухне, чтоб не слышать совсем не детского горя трёхлетней дочери, еле сдерживался он.
– Мало ли, что мечтала. От слез не убудет. Если каждому капризу потакать, ничего путного не выйдет. Вырастет, наиграется ещё.
Так и простояла в коробке эта нетронутая мечта сначала на шифоньере, потом на модной югославской стенке и в конце на туалетном столике, который был в комплекте со спальной мебелью…
…– Немецкая… – Хозяйка торжественно продемонстрировала куклу.
– Баво, ну иди же, – подтолкнула мать девочку, которая по одному вытягивала из узелка банта вырванные волосы.
– Не хочу! – громко сказала Бавакан.
– Что не хочешь? – Внезапно прилившая к лицу бабушки кровь плохо скрывала уязвленное самолюбие.
– Не хочу куклу, – не отрываясь от своего занятия, отчётливо произнесла девочка.
– Вай, наша Баво заговорила! – попыталась невестка исправить ситуацию.
– Заговорила, – процедила бабушка, – и зубы показала.
Вараздат, приоткрыв рот, с удивлением наблюдал за происходящим. Во-первых, так с его благоверной давно никто не разговаривал. А во-вторых… – виданное ли дело, чтобы ребёнок отказался от игрушки?!
5.
Трудно сказать, какие именно струны всколыхнула эта сцена в далёкой от сентиментальности душе дедушки. Но он ещё несколько дней присматривался к внучке. Потом придумал себе неотложное дело в райцентре. Собрался спозаранку, пробормотал супруге что-то бессвязное и в положенный час был на остановке, которую дважды в день почитал своим присутствием раздолбанный ПАЗик.
То ли отвык Вараздат от посещения торговых точек, то ли ассортимент последних – сплошь китайский ширпотреб – был действительно никудышный, но вечером он, трясясь на заднем сиденье автобуса, возвращался домой с пустыми руками. Мало того, что день потерял, так ещё и жене придётся объяснять, зачем ездил. А она же, змея такая, не слезет с него, пока всё не узнает. И везде-то у неё свои люди – ничего не скроешь! «Ладно, – решил он, – скажу, что ездил в собес насчёт пенсии уточнять, мол, какие бумаги надо подготовить. А потом просто по магазинам ходил, время убивал. Выкручусь как-нибудь. Небось не в первый раз».
Пока ПАЗик выезжал с автостанции и сворачивал в сторону окраины, Вараздат поминутно выглядывал в окно: не пропустил ли он какого-нибудь ларька. Ведь именно в таких глухих углах иногда попадается нечто стоящее. Но не сегодня! Всё было исхожено, а некоторые магазинчики – даже по второму кругу. Ушлые продавцы в надежде не упустить потенциального покупателя предлагали зайти через час или два: «Мамой клянусь, привезут именно то, что ты ищешь».
Да разве ж ему денег было жалко?! Да ничуть! Но он бы и за так не взглянул на этих уродливых мелкокалиберных зайцев и тигрят. И нет бы были они с обычной прорезью для монет. Но чья-то извращённая фантазия придумала штамповать копилки с дополнительной капроновой затычкой для упрощённого извлечения накоплений. «Это для того, дедушка, – объяснила молоденькая продавщица с кукольными ресницами, которые захлопывались не одновременно, а немного вразнобой, – чтобы дети не портили хорошую вещь. Мы, например, в детстве часа два мучились, чтобы мелочь на мороженое достать: и трясли, и ножом выковыривали, – доверительно призналась девушка. – А сейчас смотрите, как культурно придумано», – она длинным ногтем поддела пробку.
Ну и какой смысл в такой копилке? Баловство одно!
Тряская дорога, усталость от ходьбы и бесплодных поисков разморили, и теперь дед ехал, безвольно свесив голову на грудь и резко распахивая глаза, когда автобус проваливался в очередной лоток. Окончательно очнулся он, только когда проехал свой поворот.
– Стой! Стой, тебе говорят! – крикнул он водителю, протискиваясь через большие клеёнчатые сумки незнакомой дородной тётки.
6.
Ну что за день такой незадачливый! Всё с самого начала наперекосяк! Теперь такой крюк надо делать. И, чтобы хоть немного сократить дорогу, Вараздат решил идти прямо через кладбище. У людей, живущих близко к земле, не бывает такого подспудного страха или благоговения к смерти, как у горожан, которые умудряются из всего устраивать показательные выступления. Человек земли просто знает: прах ты и в прах обратишься.
Вот и шёл дед в надвигающихся сумерках, спокойный, погружённый в свои мысли. Только раз отвлёкся на бесхозную козу с обрывком верёвки на шее. Та перескочила через ограду и объедала нижние ветки разросшейся на могиле акации.
– А ну пошла отсюда! – замахнулся он подобранной хворостиной на нарушительницу покоя усопшего.
Та обиженно мекнула и убежала, волоча чуть не по земле полное вымя.
Вараздат хотел было, раз уж зашёл сюда, заглянуть на могилу родителей. После затяжных дождей участок наверняка бурьяном зарос. Но тьма быстро сгущалась, и он прибавил шаг. Вдруг сердце его заколотилось. Где-то совсем близко раздался глухой мерный стук. Все рассказы о неупокоенных душах, которые рвутся наружу, калейдоскопом завертелись в его мозгу. Дед попытался вспомнить хотя бы одну молитву, но, кроме слов «Отче наш», ничего не шло на ум. Так и повторял про себя два заветных слова, ускоряя шаг. Пока бежал, дал себе зарок, что выучит молитву, если только выберется отсюда живым. И Господь показал своё величие – внял даже этой корявой мольбе. Стук, так напугавший старика, прекратился. И всё вокруг стало обретать привычные очертания. Вот вдали возвышается монумент – гордость сельской администрации. Вот и могила Вардуш майрик[10], обнесённая основательным каменным забором, – тоже местная достопримечательность.Матушка Вардуш слыла долгожительницей. Её правнуки, а после и праправнуки утверждали, что старушке лет двести, не меньше. Врали, конечно. А то телевидение и по её душу приехало бы. Они кого попало снимать не будут – плёнки не напасёшься. Но факт оставался фактом: Вардуш майрик пережила и мужа, и всех своих сыновей с невестками, даже кого-то из внуков. Однако более своего долгожительства известна она была склочным характером. Могла перессорить не только своих домочадцев и соседей, но даже близлежащие сёла находились в состоянии необъявленной войны именно благодаря проискам матушки Вардуш. И когда она, наконец, отдала Богу душу, все понадеялись, что вместе с ней они зарывают в землю и топор войны. А для пущей надёжности односельчане скинулись, установили внушительное гранитное надгробье и обнесли могилку забором в человеческий рост.
Вараздат обычно посмеивался над этими суевериями. Ему ли опасаться сварливых женщин?! Но в этот раз он прошёл мимо «Вардуш майрик», почтительно склонив голову. Ещё несколько метров, и будет знакомая просёлочная дорога. На душе стало если не веселей, то хотя бы спокойней. Уже почудился ему аромат хорошо сдобренной жгучим перцем стряпни его хозяйки. «Да нормальная она женщина, – решил он. – Опасаться надо тихой реки – никогда не знаешь, когда взбрыкнёт». И вдруг впереди мелькнул свет.
Сердце опять ушло в пятки. Нормальный человек в потёмках шастать по кладбищу не будет. А огонёк ещё несколько раз подмигнул Вараздату из-за колыхавшихся ветвей, а потом и вовсе ослепил непрерывным ярким пятном.
– Ох, чтоб тебя! – сплюнул он и уверенно зашагал в сторону светящегося окошка.
7.
– Варпет Ованес, ты тут, что ли? – без стука толкнул он тяжёлую дверь. Мастер вздрогнул и от неожиданности выпустил из рук тяжёлый свёрток. Какое-то время мужчины молча ползали по грязному, давно не метёному полу – собирали инструменты.
Варпет, лишь несколько минут назад отстучавший на новом надгробье недостающий завиток виноградной лозы, заново упаковал свой инвентарь и только после этого мрачно поинтересовался:
– А ты что на кладбище забыл в такой час?
– Да вот решил дорогу срезать, – не вдаваясь в подробности, объяснил Вараздат.
Мастер молча кивнул. Угрюмый, неразговорчивый, он никогда не ввязывался в праздные разговоры. Все вокруг считали его высокомерным, побаивались, но и уважали. Ведь не приведи Господь обидеть варпета. Либо останешься вовсе без надгробья, либо с таким, из-за которого пожалеешь, что умер.
Варпет Ованес был для всех вроде небожителя. Шутка ли, ведь именно он в конце концов увековечивал своих односельчан, в положенный час покидавших бренную землю. Для кого-то было достаточно только выбитой на граните информации о том, кто и в каком возрасте обрел вечный покой, другим было принципиально указать, насколько искренне скорбят родственники об усопшем. Варпет Ованес выполнял заказы добросовестно. Хотя иногда вносил некоторые коррективы, когда не в меру разыгравшаяся фантазия приехавшего с заработков любящего сына предлагала изваять над фигурой отца – пропойцы, гуляки, в молодые годы нещадно колотившего свою быстро увядшую жену – парящего ангела, который будет охранять его последнее пристанище.
– Это технически невозможно, – объяснял мастер, – с нашими ветрами и резкими перепадами температуры ангел через год-другой рухнет на памятник.
– Ладно, – соглашался любящий отпрыск, которому заработанные деньги жгли карман, – тогда сделай так, как здесь, – доставал он из нагрудного кармана фотографию вождя мирового пролетариата, указывающего путь в светлое будущее. – Только лицо пусть будет подобрее, и рукой чтоб в сторону нашего дома показывал.
Варпет Ованес уже несколько минут искоса поглядывал на незваного гостя. Обычно мастер после всех дел вынимал из висевшего на гвоздике у двери пиджака крепкие папиросы, садился на кушетку, отряхивал с ладоней каменную крошку и закуривал, медленно выпуская едкий дым через ноздри. Привычно окидывал взглядом мастерскую, где всё было на своих местах. Прокручивал в голове прошедший день, расстроенно почёсывал нос, вспоминая лишний скол, который никто не заметит, но всё равно обидно. И, только докурив, перебрасывал через плечо тяжёлую сумку с инструментами, гасил свет, запирал дверь на висячий замок – не от воров, а от отбившейся от стада скотины – и отправлялся домой. А теперь принесла нелёгкая этого Вараздата. Стоит посреди комнаты – ни туда, ни сюда.
– Ты сейчас домой? – Ованес нарушил молчание. – Или здесь какие дела остались?
– Где? – встрепенулся Вараздат.
– Ну тут, на кладбище, – махнул рукой варпет.
– Упаси Господи, – прошептал Вараздат. – Домой, конечно.
– Ну тогда пошли, что ли.
Закурили по дороге. Шли молча. Потом Вараздат не выдержал:
– Я же вот зачем в город ездил. Нашей Бавакан хотел подарок купить.
– А Бавакан – это кто? – неожиданно для себя поинтересовался варпет Ованес.
– Внучка, – вздохнул Вараздат.
– У которой из твоих дочерей так много девочек? – удивился варпет.
– Это у сына, – тихо ответил дед.
– Так он же совсем недавно женился. – Ованес ничего не понимал. – Когда успел? Или я что-то путаю?
Вараздат смял в руке окурок, в сердцах бросил его под ноги.
– Ничего не путаешь, Ованес джан.
И дед начал рассказывать варпету всё, что волновало его, начиная от самого рождения внучки, включая историю со злополучным холодильником, и до событий последних дней. Ованес слушал вполуха. Он вспомнил: пару лет назад в деревне действительно поговаривали, будто в семье Вараздата увечный ребёнок родился. Однако мастера надгробных дел проблемы живых мало волновали.
– И ты понимаешь, – Вараздат дёрнул Ованеса за рукав, – ребёнок… девочка… а так и сказала: «Не нужна мне ваша кукла».
– Может, кукол не любит? – больше из вежливости предположил мастер.
– Почему не любит? Есть у неё куклы. Одну, лысую и страшную, так вообще всюду с собой таскает. А вот немецкую, новую, в платье красивом, в коробке – не захотела.
Ованес усмехнулся в густые усы: хорошо, что никто не слышит, о чём говорят два немолодых и вроде не очень глупых человека.
– Наверное, не понравилась? – вопросил он.
– Да как могла не понравиться? – возмутился Вараздат. – Знаешь, каких денег стоила?
– Ну тогда почему? – Варпета начал утомлять этот непрошеный попутчик.
– Да кто ж её знает! – Вараздат достал из кармана курево и протянул собеседнику. Тот не отказался. – Маленькая ещё, толком и не разговаривает.
Ованес чиркнул спичкой и прикрыл пламя от ветра ладонью. Затянулись.
– Вот я и решил ей пока копилку купить, – продолжил Вараздат. – С каждой пенсии буду её пополнять. Со временем, глядишь, приличная сумма набежит.
– Что ж, хорошо придумал… – Варпет протянул руку, чтобы проститься.
Но Вараздат словно не заметил этого жеста.
– Придумал-то хорошо, да вот нормальной копилки нигде нет. Все магазины обошёл – и ничего. Всё какая-то ерунда, одна страшнее другой.
– Ну купил бы ей другую игрушку. Много ли ребёнку надо? – Варпет Ованес перевесил тяжелую сумку с инструментами на другое плечо.
– Так ей и другая не понравится, – резко ответил Вараздат. – Я вот что думаю… – Он прочистил горло и продолжил гораздо тише, почти шёпотом: – О той, немецкой кукле другая девочка мечтала. А моей Бавакан чужая мечта ни к чему.
Где-то надсадно брехала собака. Порыв ветра приносил сладковатый аромат свежего коровьего навоза – это хозяйки чистили стойла после вечерней дойки. На небе мигали первые огоньки.
Варпет Ованес опустил сумку на землю. Даже собака замолчала на мгновение, настолько странно прозвучали слова Вараздата о мечте – ускользающей, нереальной в сравнении с этой приземлённой, смиренной и вроде бы понятной жизнью.
– Вот поэтому и хочу подарить ей копилку. Чтобы потом сама свою мечту исполнила… – Вараздат смутился вконец: – Пойду я.
Мастер удержал его за локоть.
– А знаешь, я, наверное, могу тебе помочь.
Вараздат посмотрел на него из-под густых бровей.
– Я сам сделаю для твоей внучки копилку. Нет, – воодушевился он, – не просто копилку, а шкатулку с прорезью для монет. У меня и инструменты для резьбы по дереву сохранились. Я же не всегда надгробья делал. С дерева начинал.
8.
На первом этаже дома, приспособленного то ли под подсобку, где хранилось всё, что было жалко выбросить, то ли под летнюю кухню, где обычно стряпались все зимние заготовки, на столе, застеленном полинялой клеёнкой, были разложены одинаковые сырные головы. Хозяйка, беззвучно шевеля губами, мерной кружкой засыпала в эмалированный таз крупную соль. Женщина уже досчитала до семи, когда в дверях появился муж. В руках было что-то небольшое, обёрнутое в газету.
Вараздат ладонью смахнул с края стола натёкшую из-под сырных голов сыворотку, ещё и краем рукава вытер насухо. Но не удовлетворился результатом и отвернул угол клеёнки. Молча и торжественно поставил свёрток на стол. Аккуратно развернул бумагу.
Жена с полминуты соображала, с чего начать, и, наконец, разразилась праведным гневом:
– Ты что, тутовку последними мозгами закусил? Это ж надо додуматься – выбросить такую прорву денег на безделицу, когда… – хозяйка не успела озвучить список предполагаемых дел.
– Успокойся, – сказал Вараздат. – Это подарок. Ованес для нашей Баво вырезал.
– Ованес? Какой Ованес?
– Ну, родич мой… – Вараздат задумался, подсчитывая степень родства: троюродный – нет… четвероюродный, кажется.
– Это который молотком стучит на кладбище?
Мужчина кивнул.
– Зачем? – с недобрым прищуром посмотрела на мужа женщина.
– Зачем стучит? – не понял тот.
– Зачем ему приспичило что-то дарить нашей Бавакан?
– Ну, так по-родственному же.
– Столько лет наш дом стороной обходил, через губу здоровался, даже на атаматик Вараздатика не пришёл, хотя приглашали. И вдруг – подарок! По-родственному!
– Не мели ерунды, женщина, – спокойно произнёс дед. – Стороной обходил, потому что не по пути. А здоровается… да он же со всеми так здоровается. И в гости ни к кому не ходит.
– Вот это и подозрительно, – задумчиво произнесла Астхик, вытерла мокрые руки передником и взяла шкатулку. Погладила резную лакированную крышку, провела пальцем по отшлифованным стыкам. – Красивая.
Вараздат внутренне выдохнул: первая волна жениного гнева благополучно миновала.
– А замок зачем? А ключ где? – снова нахмурилась женщина.
– Так это же не простая шкатулка. Смотри, на крышке прорезь есть.
Жена непонимающе смотрела на него.
– Это копилка! – сообщил Вараздат. – Будем девочке собирать на… на приданое, – вдруг придумал он. – А потом, если захочет, и всякие женские побрякушки будет в ней хранить.
«Приданое» было железным аргументом. О будущем собственных дочерей Астхик заботилась загодя, чуть ли не с самого их рождения – поэтому и семейный бюджет не слишком пострадал, и сватьям рта раскрыть не позволила.
– Ну, допустим, – смягчилась хозяйка. – Но ключ-то где?
– А ключ, – мужчина похлопал себя по карману, – у меня будет. Чтоб ни у кого соблазна не возникало деньги таскать.
Астхик чуть не задохнулась. Ей, конечно, были известны все мужнины тайники, которые тот, подобно белке, прячущей орех под ворохом прелых листьев, усердно, но безуспешно маскировал. Однако последние слова благоверного обидели её не на шутку.
– Подумаешь! – Она сунула шкатулку мужу прямо в руки, уставилась на кружку, которой отмеряла соль, и рассердилась уже по-настоящему: – Самому делать нечего, так и мне работать не даёшь!
Вараздат хмыкнул.
– Как будто без меня бы не сбилась, – сказал он вполголоса и вышел.
Астхик, пунцовая от негодования, гремя ведром сильнее обычного, вылила воду в эмалированную лохань с солью и принялась рьяно размешивать, определяя «крепость» рассола свежим куриным яйцом. Сначала этот «индикатор» камнем ушёл на дно, и она в сердцах бухнула ещё полкружки соли. Теперь яйцо всплыло больше положенного – пришлось добавить воды. Наконец, диаметр выглядывающей из рассола яичной попки удовлетворил женщину. Тогда она плотно уложила сырные головки в большую кастрюлю, залила рассолом, придавила старым, оставшимся еще от свекрови подносом, сверху, ополоснув, водрузила в качестве гнёта гладкий, отшлифованный речными течениями камень.
Что же касается шкатулки, то она вполне ожидаемо не заинтересовала маленькую девочку, зато вызвала конфронтацию между свекровью и невесткой по поводу того, в чьей комнате будет стоять эта красота. Но дед и в этот раз проявил твёрдость и погасил назревавший конфликт, рявкнув, что шкатулка будет стоять «здесь!», и унёс её на нейтральную территорию – в большую комнату, которая традиционно именовалась залом. Жена Вараздата, также демонстрируя стойкость духа, молчаливым решающим аккордом водрузила шкатулку-копилку на нижнюю полку застекленного буфета. Там, среди больших хрустальных ваз, которые чешские умельцы качественно штамповали для вполне прикладных нужд, но большинством хозяек использовались исключительно в декоративных целях, эта резная шкатулка обосновалась на многие годы.
Чтобы уравновесить любовь к внукам, для маленького Вараздатика была приобретена стандартная копилка в виде вислоухого зайца, с заветной пробкой. Преимущество этой опции сообразительный мальчишка оценил довольно скоро – практически с тех пор, когда первые шаги сменились уверенной пешеходностью. При первых звуках мотороллера мороженщика, который дважды в неделю осчастливливал своим визитом сельскую детвору, маленький Вараздат уже не испытывал судьбу, клянча мелочь у ответственной за семейный бюджет прижимистой бабушки, а аккуратно поддевал затычку обкусанным до крови указательным пальчиком, выбирал из своего богатства монетку побольше и мчался к сельмагу, мечтая только об одном: чтоб не закончилось его любимое мороженое – с шоколадной корочкой и с капелькой вишнёвого джема внутри.
Вараздат-старший сдержал слово: исправно пополнял содержимое обеих «банковских ячеек». Делал он это сразу после ухода почтальона, разносившего положенную государством крохотную пенсию. Все ветераны труда и нелёгкой сельской жизни, даже те, которые жили в шаге от почтового отделения, смиренно ожидали однорукого Григора, благодарили его за доставку кто грошиками, кто угощением «что Бог послал». И он, приняв мзду, направлялся по следующему адресу, кляня на чем свет стоит поганую жизнь, вечно беременную жену, ненавистную работу и своих родителей, вовремя не обративших внимания на нагноившийся палец своего пятилетнего сына.
9.
История со шкатулкой удивительным образом сблизила заказчика и мастера. Поначалу Вараздат изредка, как бы невзначай наведывался к варпету Ованесу, проверяя, не забыл ли последний о данном обещании. Потом, когда копилка была готова – причём по своей красоте она превзошла все самые мыслимые ожидания Вараздата, – мастер наотрез отказался брать за работу деньги.
«Нет, – твёрдо сказал он. – Это подарок. А кроме того, это я должен тебя благодарить. Давно не работал с таким удовольствием».
Тогда Вараздат налил в литровую бутыль тутового самогона, из жениных запасов тайком вынес банку говяжьей кавурмы, запечатанной внушительным слоем топленого масла, и понёс к Ованесу отмечать удачное завершение совместного предприятия.
Было выпито и за здравие, и за упокой. Кавурма просто таяла во рту, чем ещё больше распаляла аппетит. В конце старики пришли к обоюдному решению: как ни крути, но они друг другу не хуже родных братьев, потому что приходились родственниками и по материнской, и по отцовской линиям. Братание это было прервано женой Ованеса, которой, несмотря на негласное правило быть на посту «до последнего гостя», на сон оставалось всего два часа – ведь у сельской живности, парно- и непарнокопытной, свой распорядок дня. Поэтому, отчаявшись мелькать в дверях в надежде, что супруг внемлет её молчаливым намёкам, женщина без спросу принесла две чашки чёрного кофе, что означало окончательное завершение банкета.
А потом, как-то незаметно, между Вараздатом и Ованесом завязалось некое подобие дружбы – немногословной, мужской. Чаще именно Вараздат заходил к приятелю. Молча наблюдал, как на камне проступает затейливый витой узор, появляются узнаваемые, хоть и приукрашенные черты так и усопшей девой полгода назад старой Назик-куйрик[11].Бавакан, невольно ставшая причиной этой дружбы, годам к семи утратила свою уникальность. Зубы стали выпадать в срок и в правильном порядке. Шепелявила она так же, как миллионы её беззубых сверстников. И в остальном тоже мало чем отличалась от других детей.
Астхик безуспешно пыталась приобщить Бавакан к мелким домашним делам, однако та не могла даже петрушку от кинзы отличить. Бабушка уже и не возмущалась, а только молча поджимала губы, когда непутевая внучка к томящемуся на огне спасу[12] приносила пучок не той зелени. Ни объяснения, ни демонстрация очевидных различий этих двух трав не приносили плодов. И в школе, где на четыре ученика приходилось пять учителей, девочка добросовестно училась на твердые тройки.– Господи, в кого же она такая бестолковая, – косясь на невестку, не спрашивала, а скорее констатировала бабушка, – Кто ее такую замуж-то возьмет? Ни по дому помочь, ни книжку почитать. Ей бы только с дедом, таким же бездельником, по дворам шастать.
Однако по последнему пункту бабушка точно лукавила. С дедом Бавакан ходила в гости только к варпету Ованесу.
Тот очень сдал. Последней его работой был хачкар из красного туфа, в нижней части которого он вытесал имя своей жены и две даты. Подумав, там же приписал и себя с годом своего рождения.
Варпет окончательно отошел от дел, передав свое ремесло сыну. Тот не стал заморачиваться. Просто купил гравировальный станок для лазерной резки и стал штамповать надгробья. Народу нравилось: и быстро, и похоже. И буковки такие ровные, красивые получались. Варпет Ованес считал все это баловством, и работу сына, несмотря на фотографическую точность, иначе как мазнёй не называл.
После смерти жены Ованес потихоньку перебрался на первый этаж, где раньше была его первая мастерская. Сначала он перенес туда свою подушку и одеяло, обосновав это тем, что иногда хочется и днём вздремнуть. Потом сюда же перекочевала небогатая смена белья. В конце концов, на «ты подумал, что люди скажут?» он объяснил обиженному сыну, что не может спать в комнате, где всю жизнь прожил с его матерью, а люди посудачат и найдут новую тему.
Вместе с ремеслом он передал сыну и львиную долю почтения, которым пользовался у односельчан в недавнем прошлом. Поэтому гости в его неоштукатуренном холостяцком жилище были редкостью. Регулярно к нему наведывались только Бавакан со своим дедушкой. Дед – пропустить стаканчик заначенной от «всевидящего ока» тутовки. А внучка... Наверное, она и сама не знала, что тянет её сюда, в этот прокуренный, плохо проветриваемый полуподвал с двумя неспешными стариками.
Всякий раз, переступая порог этой дышащей сыростью и холодом кельи, Бавакан замирала в восхищении, словно попадала в сказочную пещеру. На нижней полке, прибитой к стене варпетом Ованесом почти пятьдесят лет назад, были расставлены обломки разных камней, чаще неотесанные. Увидишь такой, просто отбросишь в сторону, чтоб не мешал на дороге. Их тут было много: гладких и шершавых, с дырочками, как бабушкин сыр, матовых и блестящих, как стекло. И все такие разноцветные: черные, серые, в полосочку, оранжевые, белые, какие-то непонятные – для такого цвета, была уверена Бавакан, еще не придумали названия. Над этой полкой возвышалась вторая – девочка вставала на цыпочки, чтобы рассмотреть, – здесь были аккуратно разложены невиданные инструменты.
– Это стамеска, – увидя в глазах ребёнка неподдельный интерес, объяснил мастер. – А вот это…
– Карандаш! – угадала она.
– Ну да, – усмехнулся Ованес, – карандаш для камня. Чертилкой называется. А вот это как назовешь? – Он снял с полки несколько стержней, лопаткой заострённых на конце.
Девочка пожала плечами.
– Это скарпели[13]. А знаешь, кто еще ими пользуется? Хирурги! – без тени сомнения заявил мастер. Он даже придал собственному утверждению философское объяснение: – Хирург при помощи скарпеля лечит тело, а резчик – душу.– Как так? – внезапно протрезвел дедушка Бавакан.
– А так. Когда вырезаешь надгробье, душа усопшего успокаивается, потому что о нём осталась память. Кроме того, становится спокойно на душе у родственников, которые с честью проводили своего близкого.
– М-даа, – задумчиво почесал в затылке дед, – это ты, Ованес джан, правильно сказал. Хорошо, когда помнят. Вот я, – глаза его заблестели, – несколько лет назад выиграл в лотерею – не поверишь! – целый холодильник! Мне позвонили с телевидения, сказали, что мой выигрыш красиво, как невесту, упакуют, бантом обвяжут и торжественно, под музыку, вручат из рук в руки. Я даже речь подготовил. Мол, на последние деньги купил лотерейный билет, и на тебе – такой крупный выигрыш! И что же ты думаешь? Разве кто-нибудь вспомнил о своём обещании? Э-эх… – Он утёр глаза рукавом рубашки.
– Дедушка, – на обратном пути спросила девочка, которая слышала в разных вариациях эту историю про холодильник и уже не понимала, где правда, где вымысел, – а зачем нам ещё один холодильник?
– Э, Баво джан, ты ещё маленькая. Вот вырастешь, поймёшь. У человека должна быть мечта. Без мечты плохо.
10.
Бавакан первая заметила в дедушке какую-то перемену. Вернее, до этого она обратила внимание, что в доме стало значительно тише. Сначала дедушка перестал огрызаться на ворчание бабушки. И та, лишившись противодействия, приумолкла сама.
Именно тогда девочка обнаружила, что дед стал похож на севший после стирки свитер: сжался и полинял. Она и представить не могла, что человек вдруг может утратить краски. Но дедушка стал не просто бледным, а именно бесцветным. Говорил мало. Сидел, уставившись в одну точку. Он даже перестал навещать варпета Ованеса, чем ещё больше растревожил Бавакан.
Она, конечно, знала, что человеческая жизнь всегда движется в одном направлении, и в их деревне, большей частью состоявшей из стариков, смерть была явлением вовсе не редким. Однако как связать эти знания со своим дедушкой?! Дедушкой, который был всегда. Который давно уже ей одной жаловался на треклятый холодильник, потому что остальные просто откровенно смеялись над выжившим из ума стариком. Стариком… Девочка произвела в уме какие-то сложные вычисления. Выходило, что дедушке никак не меньше шестидесяти пяти лет. Конечно, он был уже глубоким стариком. И боль от осознания надвигающейся беды стала такой жгучей, что Бавакан громко всхлипнула.
– Бавакан, на чём мы остановились? – Строгая учительница, которую даже старики в деревне называли товарищ Мецоян, остановилась возле её парты.
Девочка захлопала глазами, силясь понять, чего от неё хотят. И от этого слёзы, замершие в уголках глаз, лишились последней преграды. Даже суровая Мецоян вдруг проявила сочувствие. Оставила класс под присмотром старосты и увела Бавакан в свободную учительскую. Плеснула в стакан воды из графина в ладони рыдающей девочке, помогла умыться. Из сбивчивого её рассказа поняла, что ничего плохого не произошло, просто Бавакан очень жалко дедушку.
Преподавательский состав в сельской школе был преимущественно женским и оттого «текучим». Больше чем на год-два молодые специалисты здесь не задерживались. Кто выходил замуж и переезжал на новое место, а кто находил окольные пути для скорейшего избавления от данной трудовой повинности.
Товарищ Мецоян была единственным постоянным и старейшим преподавателем. Она проросла корнями в родное село и в родную школу уже самим фактом своего рождения и не сложившейся семейной жизнью. Могла заменить любого предметника. Поэтому новость о том, что в ближайшее время школа остаётся, например, без учителя английского, её только мобилизовала. Она на скорую руку проходила курс молодого бойца, освежая в памяти пару десятков неправильных глаголов, и отправлялась в районо за получением временного допуска. Кроме прочего, Мецоян была из той вымирающей породы учителей, которые навещали семьи неблагополучных учеников на предмет наличия у последних рабочего места. С годами эти рейды с воспитательным уклоном становились всё более редкими: и число учеников сокращалось постоянно, и больные ноги не позволяли совершать длительные марш-броски. Но в этот раз она всё-таки решила наведаться в дом своей ученицы, тем более что девочка не успевала абсолютно по всем предметам.
Визит пожилой учительницы застал маму и бабушку Бавакан врасплох. Сердце предчувствовало недоброе: шутка ли, двое погодков в одной школе. Однако Астхик, как радушная хозяйка, мгновенно взяла себя в руки и застелила скатерть-самобранку тем, чего никогда нет для своих, но вдруг появляется в случае нежданного, но достойного гостя. За чашечкой неспешного кофе с конфетами из непочатой коробки, обёртку с которой сняли в присутствии уважаемой гостьи, товарищ Мецоян поведала, что к учёбе детей у неё нет претензий: мальчик, конечно, шумный, но учится неплохо. Да и девочка – видно, что старается.
Свекровь с невесткой недоумённо переглянулись.
– А пришла я вот почему, – поймав этот взгляд, произнесла учительница. – Меня беспокоит душевное состояние Бавакан. – И она рассказала о том, что произошло сегодня во время урока.
– Ну, я ей задам! – вскинулась бабушка.
– Астхик джан, вы меня не так поняли, – Мецоян этим «вы» всегда держала односельчан на расстоянии вытянутой руки. – Мне показалось, что девочка тревожится за дедушку. Он болен?
Астхик повела плечом.
– Да вроде нет.
– Ну тогда, скорее всего, у Бавакан, – товарищ Мецоян, откашлявшись, понизила голос, — половое созревание.
Все женщины потупились. После неловкой паузы учительница распрощалась. А Астхик вдруг вспомнила, что Вараздат перестал пить самогон не только по утрам, но и во время ужина. Да и ел он мало – поковыряет ложкой и отодвинет тарелку. И одежда на нём висит как с чужого плеча…
Потом… потом всё закрутилось с бешеной скоростью. Неожиданно приехал с заработков отец Бавакан. И дедушку отвезли в районную больницу, а оттуда – сразу в Ереван. Ему сделали какую-то операцию и привезли домой. Обложенный со всех сторон подушками он сутками сидел в кресле, которое вынесли на веранду. Отсюда открывался вид на низинную часть села и холмы – то кроваво алеющие маками, то золотом отливающие лютиками. Бабушка Астхик не отходила от дедушки, поправляла плед, сидела рядом, молча гладила его худую руку, кормила по часам, протирая для него через сито всякие каши и пюре. Мама сказала бабушке, что у них есть блендер, но бабушка только отмахнулась, тыльной стороной ладони вытерев глаза. Пару раз приезжали тётушки. Но они только вздыхали, а потом рассказывали, какие у них бестолковые мужья и как хорошо учатся их дети. Варпет Ованес часто навещал своего друга. Мастер что-то тихо рассказывал, а дедушка немного оживлялся и слабо кивал.
В один из таких дней Бавакан изо всех сил решала уравнения. Раньше она делала уроки на веранде. Но сейчас туда переселился дедушка, поэтому бабушка скрепя сердце позволила ей заниматься в «зале» за круглым полированным столом, на который даже пыль опасалась садиться. Бавакан покусывала кончик ручки и задумчиво смотрела то на раскрытый учебник математики за четвертый класс, то на переписанное уравнение. Злополучный «икс» никак не находился. Она обвела комнату взглядом в надежде, что тот мог закатиться под диван, забиться под комод или… В буфете среди дважды в год отмываемого до скрипучего блеска хрусталя стояла шкатулка! Решение пришло мгновенно. Грохнув стулом, Бавакан вскочила, схватила копилку и, сунув её под широкую полу купленной на вырост кофты, бросилась вон из дома. Бабушка Астхик что-то гневно прокричала ей вслед, но девочка уже во весь дух мчалась по пустынной деревенской улице к дому старого мастера.
– Здравствуйте, – поздоровалась Бавакан с толстой невесткой варпета Ованеса, которая во дворе выколачивала из ковра пыль, хотя по силе ударов больше было похоже на то, что она собиралась вытрясти из него душу.
– А, это ты? – Женщина на время прервала экзекуцию. – Здравствуй, Баво джан. Он дома, только стучи громче.
Девочка прошла под свисавший над жилищем варпета балкон и забарабанила что было мочи.
– Варпет, ты дома?
– Вай! – За дверью послышался скрип кровати и шарканье босых ног по полу. – Подожди, Баво, я сейчас.
Старик, с трудом попадая в брючины, кое-как оделся, накрыл одеялом не очень чистую постель, распахнул настежь окно, как будто это могло хоть как-то освежить прокуренный и спёртый воздух его комнаты, и отворил, наконец, дверь.
– Случилось что?
– Случилось, – задыхаясь, прошептала девочка.
Варпет, пошатнувшись, прислонился к стене.
– Ой, нет, нет! – опомнилась Бавакан. – Все живы.
Мастер выдохнул и жестом пригасил её внутрь.
Бавакан поставила на стол шкатулку.
– Вот! – сказала она.
Старый мастер вопросительно переводил взгляд с девочки на деревянную копилку.
– Дедушка Ованес, это же ты сделал, – сказала она.
– Лет, наверное, десять прошло, – кивнул он.
– Значит, и открыть можешь?
– А тебе зачем? – в свою очередь поинтересовался варпет и строго добавил: – Дедушка твой не для глупостей каких её заказал для тебя. А чтоб ты выросла, поняла, чего больше всего хочешь и...
– А я знаю, чего больше всего хочу, – не дала ему закончить Бавакан.
На следующий день варпет Ованес побрился, облачился в старый, но чистый костюм. На всякий случай прихватил денег из личных накоплений – а вдруг не хватит – и отправился в райцентр.
Ещё через два дня, прорезая послеполуденное безмолвие звуками доола[14] и зурны, под радостные крики бегущей вслед деревенской детворы во двор старого Вараздата въехал пикап с логотипом магазина бытовых приборов. В кузове автомобиля стоял ослепительно белый холодильник, перевязанный яркой розовой лентой с вычурным бантом.***
Спустя месяц ранним утром бабушка с мамой, тихо переговариваясь между собой, в летней кухне готовили поминальную еду.
Бавакан незаметно проскользнула в большую комнату, где почти всё было занавешено белыми простынями. Она подсела к столу, где лежал её дедушка. Прикрыла глаза, пытаясь вспомнить, чего не успела сказать ему. Вдруг почувствовала, как кто-то ласково, будто пёрышком, провёл по её руке. Бавакан оглянулась в пустоту комнаты и понимающе улыбнулась.
[1] Апгар – система быстрой оценки состояния новорождённого на первые минуты жизни.[2] Красное яблоко – символ непорочности невесты.
[3] Бавакан (арм.) – довольно, хватит.
[4] Тутовка – тутовая водка.
[5] Зурна – деревянный духовой инструмент.
[6] Варпет (арм.) – мастер.
[7] Кавурма – армянский деликатес из отварного, а затем обжаренного в топлёном масле тушёного мяса. Этому древнему рецепту приготовления мяса более двух тысяч лет.
[8] Атаматик – армянский ритуал отмечать появление первого зубика у младенца.
[9] Ахчи – простонародное обращение к девушке, к женщине. Иногда с грубоватым оттенком.
[10] Майрик (арм.) – матушка.
[11] Куйрик (арм.) – сестра.
[12] Спас (арм.) – кисломолочный суп.
[13] Скарпель – инструмент для ручной обработки камня
[14] Доол (арм.) – ударный музыкальный инструмент.
