Сусанна Давидян. Рассказ «Последнее желание»
Сусанна Арамаисовна Давидян — член Союза писателей Северной Америки, лауреат многочисленных литературных конкурсов. Её творчество отличается глубиной, эмоциональной искренностью и тонким художественным чутьём. В настоящее время Сусанна Арамаисовна проживает в Канаде, в Монреале, продолжая развивать своё литературное наследие и вдохновлять читателей по всему миру.
Предлагаем вниманию наших читателей её рассказ «Последнее желание», который автор представила на VI Международный литературный конкурс «Армянские мотивы» 2025 года.
Сусанна Давидян
Последнее желание
Гульнора поторопила извозчика:
— Ахмед, давай быстрее, ты не понимаешь, ей совсем плохо?
— Ай, девочка, я-то понимаю, ишак не понимает. Что с него взять? Это ты доктор, а я чем ей помогу? Всё в руках Аллаха.
— Я не доктор, — вспыхнула девушка, — это она доктор, хороший доктор. Это она твоего сына вылечила. Помнишь? Память не потерял? Сейчас она умирает. Не понимаешь что ли? Нам надо на поезд успеть. Поторопи своего Бурана.
— Я понимаю, девочка, говорю же, ишак не понимает. Ему куда торопиться? — негромко возразил Ахмед.
Он повернул голову и посмотрел на молодую женщину, которая, лежа на старом истлевшем ковре в деревянной повозке, тихо стонала. Рядом с её головой громыхал пустой бидон, норовя перевернуться.
Казалось, колёса этой старой, чудом не развалившейся телеги ловили все неровности дороги, каждый камень, кочку, каждую выемку. Ахмед и щёлкал пальцами, и махал кнутом, чтобы поторопить длинноухого ишака, но тот, упрямо, медленно и лениво продолжал свой путь, отмахиваясь пушистыми ресницами и хвостом от надоевших мух. Ишаки имеют безошибочное чутьё, обходя стороной нетвёрдую почву, вот и этот упрямый петлял, выбирая для себя сухую дорогу, не обращая внимания на крики хозяина.
Гульнора читала про себя все молитвы, которые знала. Ей было жаль эту молодую женщину, с которой она успела поработать всего несколько месяцев, но к которой привязалась, как к родному человеку. Прочитав все молитвы, она стала бесцельно разглядывать скудный пейзаж вокруг. Весна только начинала вступать в свои права. Кусты и деревья выпустили на свет божий свои крохотные зелёные листочки, уже совсем скоро всё в округе заполыхает гаммой цветов, запоют птицы, потянется вереница журавлей в небе. Эти серые птицы с чёрными сильными ногами всегда вызывали у неё нотки ностальгии, отчего ей хотелось плакать. Почему? Она сама не понимала этого своего странного желания, но всегда мечтала хоть однажды погладить длинные белые перья, которые образовывали подобие кос по бокам голов этих удивительно красивых птиц, так красиво парящих над землёй.
Стон женщины отвлёк её от пустых мечтаний. Колесо телеги вновь дернулось, наехав на придорожный камень, причинив этим неимоверное страдание больной.
Гульнор потрогала карман платья. Сложенный листок бумаги был на месте. Вдалеке показалось здание вокзала. Уже совсем скоро ей предстоит расставание с этой белокожей, с волосами цвета хны женщиной, врачом, ставшей за короткое время ей не только наставницей, но и другом. Не подругой, а именно другом, или даже второй матерью. Именно благодаря ей она, Гульнора, решилась на такой шаг, о котором никогда бы даже и не задумалась раньше. Теперь она была уверена в своём решении. Она будет продолжать учёбу, будет помогать людям, всем тем, кто так нуждается в помощи врача, того, кто лечит не только тело, но и душу. По-другому она уже не смогла бы жить.
Когда поезд медленно уходил с перрона, она только тихо прошептала:
— Аллах да поможет тебе, добрый доктор. Всё у тебя будет хорошо. Я буду молиться за тебя. Сильно буду молиться.
— Деточка, вы очнулись? Ну и слава богу! Вы меня слышите?
С трудом приоткрыв тяжёлые, словно свинцом налитые веки, молодая женщина с удивлением осмотрелась. Всё было как в тумане — расплывчатые белые стены, окно, а на краю её кровати сидел… главный врач больницы — Иван Иванович Иваненко.
— Узнали меня? — с теплом в голосе спросил он.
Она только чуть кивнула, а потом попыталась, хоть и с трудом, сконцентрироваться на лице врача, пока ещё ничего не понимая.
— Да, да, удивлены, но об этом мы поговорим потом. Не буду скрывать серьёзность положения. Вы врач, поэтому я не буду вас обманывать, да вы и сами всё понимаете. Мне передали вашу записку. Вы сами себе поставили диагноз и, как всегда, оказались правы. Я могу подтвердить — у вас действительно был перитонит, коварный аппендикс разорвался и в не самое удобное для вас время и место нахождения. Как вы добирались, я ума не приложу. Вы очень сильная, вы просто молодец.
— Ну а теперь самое главное: я сделал операцию, почистил вам брюшную полость, убрал этот червеобразный отросток, который чуть не лишил вас жизни. Ваш всегда удивительно точный диагноз меня и раньше немного озадачивал, но в этот раз… Не имея солидной практики, вы, тем не менее, практически никогда не ошибаетесь. Такого молодого и сильного диагноста я не встречал. Что это у вас? Природная одарённость? Может, гены? У вас в роду были врачи? — он посмотрел на неё внимательно и, увидев, что она слегка кивнула ему, добавил:
— Вы спите, спите, коллега, сон — это для вас в данной ситуации лучшее лекарство, да и, прошу простить меня за тот ужасный шрам, что я вам оставил на память. У меня просто не было другого выхода, уж слишком было рискованно, надо было всё почистить основательно. Температуру мы сбили, она у вас зашкаливала, я, честно говоря, был очень обеспокоен. Сейчас нужно время, всё будет хорошо. Я в этом уверен.
Увидев, что у неё нормализовалось дыхание и она заснула, он тихим голосом, почти шёпотом, словно в этой одноместной палате кто-нибудь мог его услышать, произнёс:
— Если бы вы только знали, что со мной было, когда я увидел вас в таком состоянии, и что мне стоило унять дрожь рук во время операции. Прекрасная, хрупкая, нежная… Как же такое случилось с вами? Неловко в моём возрасте признаваться в любви такой молодой и красивой женщине, как вы. Мне было стыдно признаться вам в своих чувствах, я молчал, я даже специально отправил вас в этот злополучный кишлак подальше от моих глаз, боясь не столько за вас, сколько за себя самого, уж простите мне эту слабость. Вот и сейчас я позволил себе этот монолог только потому, что вы спите и не слышите меня. Спите, как ребёнок, как богиня, а я изливаю вам свою душу. Простите, ради бога, мне эту минутную слабость. Всё, что было в моих силах, я сделал, остальное — в руках Бога и ваших близких. Ваша сестра за дверью ждёт, когда я разрешу ей зайти. Всё будет хорошо. Я уверен в этом.
Он нежно коснулся её руки.
— Вы самая прекрасная из моих пациентов и моих коллег. Обретите счастье, дорогая, а я буду за вас молиться и радоваться.
Он вышел из палаты, сразу же столкнувшись взглядом с высокой, хорошо одетой женщиной. Отлично скроенный костюм из дорогой ткани только подчёркивал её безупречную фигуру. Рядом стояла девочка — подросток, переминаясь с ноги на ногу.
— Иван Иванович, как она, моя сестра? — с мольбой в голосе, скорее прошептав, чем проговорив, сказала женщина. — Жива?
— Что вы, что вы? Надо держаться. Будем надеяться. Записка, которую она написала, позволила нам выиграть время. Она у вас просто удивительная. Настоящий врач, про таких говорят — врач от бога, уж простите меня за такое сравнение. Ей сейчас нужен покой, хороший уход, питание, можно принести куриный бульон, только не жирный. Будем надеяться, что всё худшее позади. Я поговорю с медсестрой, чтобы вам позволили приходить в любое время и оставаться в палате столько, сколько вы посчитаете нужным и возможным, но только вы, а не вся ваша родня. Вы меня понимаете? И ещё, никаких негативных эмоций. Плач, слёзы, скорбные лица родных — всё это нужно полностью исключить, а если не получается, то лучше не приходить в больницу и дождаться её полного выздоровления. Договорились?
— Конечно, как скажете. Спасибо, доктор. Вы наш спаситель, — голос женщины задрожал.
— Я делаю свою работу, надеюсь, что неплохо. По крайней мере, за эту мою последнюю операцию я могу гордиться собой. С того света, поверьте мне, просто с того света мы её вытащили, правда, я оставил ей на память ужасный шрам. Надеюсь, она меня за это простит. У меня не было другого выхода, — он развел руками.
— Ну что вы? Разве об этом нужно думать сейчас? — со слезами на глазах произнесла её сестра.
— Не скажите, не скажите. Она молодая и красивая женщина, а значит… — он не продолжил и, наклонив голову, пошёл по коридору, через несколько шагов оглянулся и промолвил: — Доброго вам дня. Всё будет хорошо, я надеюсь.
Иван Иванович Иваненко, главный врач больницы, был вдовцом уже много лет. После смерти жены он остался один, и вся его жизнь проходила в стенах больницы. Весь обслуживающий персонал — врачи, медсестры и даже нянечки — были его большой семьёй. Он знал проблемы и радости каждого из них. К пациентам относился как к своим родственникам, и это старался привить всем молодым врачам, которые приходили работать в больницу.
На каждом совещании, на всех пятиминутках и даже на лекциях в мединституте, где он преподавал, Иван Иванович всё время повторял, что новые методы лечения могут облегчить или даже спасти жизнь больного, добавляя, что каждый больной — это математическое уравнение со многими неизвестными, как то: особенности организма человека, непереносимость медикаментов, букет хронических болезней, возраст, аллергические реакции. Словом, это всегда отдельный случай, особенный, непохожий, и рассматривать его надо в соответствии со всеми полученными данными, включая для этого логическое мышление, которое, кроме сострадания, обязательно должно быть у врача.
Он выписывал медицинскую литературу, чтобы знать все новые проводимые исследования и методы диагностики, быть в курсе последних мировых и перспективных методов лечения, а главное — чтобы иметь возможность заказывать новейшее оборудование для своей больницы в этом городке. Медицина была его призванием, страстью, любовью, она была его жизнью.
Эта молодая рыжеволосая докторша с таким экзотическим, особенно для Узбекистана, именем — Гризальда Артемовна, которая проработала у него в больнице несколько месяцев и которую он самолично отправил работать в этот, богом забытый кишлак, спасаясь от наваждения, но в первую очередь от себя самого, была прекрасным диагностом, несмотря на возраст и небольшую врачебную практику. Он отчётливо видел её самозабвенную любовь к медицине, её отношение к больным, особенно к пожилым людям, которым (он тоже так считал) больше всего нужно было на приёме услышать доброе слово поддержки из уст врача. Её милосердие и внимание к каждому были такими искренними, что про неё уже поговаривали: у неё лёгкая нога, ведь стоило ей войти в дом больного, как он сразу же шел на поправку. Как было приятно работать рядом с ней, видеть её живые умные глаза. Она не стеснялась обращаться к коллегам или даже к нему, если сомневалась в диагнозе, считая, что главное — это правильная и квалифицированная помощь больному. Он сам, как врач с большим стажем, ценил такое отношение и переживание за каждого пациента.
Все в больнице хорошо помнили её первую встречу с одним городским аферистом, которого персонал больницы знал давно. В тот день на приём к ней зашёл высокий, полный рыжий бородач. Космы растрёпанных и непричесанных волос торчали во все стороны, у него был яркий румянец на белой веснушчатой коже, трясущиеся руки и походка моряка-великана. Он растолкал всех в очереди на приём и, зайдя в кабинет, стал кричать:
— Мне плохо, доктор, у меня высокая температура. Помогите мне скорее!
Она, окончив мединститут в столице республики, вернулась обратно в этот маленький городок, где проживали все её родные, и об этом симулянте, конечно же, не знала. Она схватила фонендоскоп и стала его слушать, едва успев помыть руки после предыдущего больного. Дала ему термометр, посмотрела горло, пульс, глазные яблоки. Термометр показывал 41, но горло у него было розовое, как у ребёнка, кожные покровы нормальные, лёгкие и бронхи она прослушала очень внимательно дважды, но и там тоже всё было чисто. Ничего не показывало на наличие такой высокой температуры, по крайней мере, внешние факторы. Она стряхнула термометр и попросила его снова померить.
Великан стал кричать, что она некомпетентный врач, раз с первого раза не может понять, что он болен, он просто умирает и вот сейчас умрёт прямо у неё в кабинете, и тогда это будет на её совести.
— Вас за это посадят в тюрьму, — негодовал он. — У вас совершенно нет сострадания к умирающему!
— Не волнуйтесь, пожалуйста, я только ещё раз должна померить температуру, и мы решим, что делать, — попыталась успокоить его молодая врач.
— Что делать? Вы не знаете, что делать? Да просто дайте мне больничный на неделю, и я полежу дома, оклемаюсь. Что вы мне голову морочите? Сколько можно мерить температуру? — кричал он. — Плохо мне, очень плохо! Сколько у меня — 41, 42 или уже больше? Я умираю! Вот прямо сейчас у вас в кабинете! Моя смерть будет на вашей совести! Вы здесь все не врачи, вы костоправы! Вам даже нельзя доверить лечить беспризорных собак!
Пока он, размахивая здоровыми руками, кричал на весь кабинет, она увидела большое красное пятно у него под мышками, которое медленно расползалось под густыми рыжими волосами. Догадка мелькнула у неё в голове, и она мягким голосом произнесла, стараясь успокоить его:
— Больной, вы, пожалуйста, не волнуйтесь, я молодой специалист, в данном случае считаю своим долгом проконсультироваться с главным врачом. Мы определимся с диагнозом, и я вам сразу же дам больничный и выпишу лекарство, если в этом будет необходимость, ну а пока посидите у меня в кабинете.
Рыжий бородач, дико вращая зрачками синих глаз, вскочил со стула, вытащил термометр, быстро сунул его в руки удивлённой медсестры и, размахивая руками, выбежал из кабинета. Это потом они на пятиминутке все дружно смеялись. Весь персонал уже не раз встречался с Григорием Громовым, известным прохиндеем по кличке Гришка Рыжий, который уже одним своим грозным видом пугал врачей, особенно молодых, заставляя любым способом выклянчить у них больничный, отлынивая от работы.
Врач хоть и не сразу, но поняла, что он перцем натёр кожу, чтобы повысить локальную температуру и обманным способом заставить её выписать больничный, вот только просидеть больше положенного в кабинете он просто не смог. Раздражение было таким сильным, что он с диким криком выскочил из кабинета и бросился вон из больницы.
Такой насыщенной на события была жизнь в больнице для Ивана Ивановича. Он привык к тому, что его распорядок дня кардинально не менялся на протяжении последних десяти лет, даже в положенный ему отпуск он нередко выходил на работу, чтобы убедиться, что ничего экстраординарного в стенах больницы не произошло в его отсутствии. Он привык к одиночеству, к вечернему чаю с сушками и карамельками, к просмотру газет, к чтению медицинских журналов, в которых он постоянно делал пометки карандашом на полях, чтобы на очередной пятиминутке, кроме привычных разговоров о проблемах в стенах больницы, выписках больных, указаниях медсестрам, утверждении даты операций, ещё найти время и рассказать о новых лекарственных препаратах, о прорывах в медицине.
Ему всегда была интересна информация, поступающая из-за границы. Это был другой мир, возможно, там были и другие методы лечения. Как же ему хотелось хоть одним глазком посмотреть на эти заморские больницы и клиники, особенно, конечно, хотелось бы заглянуть в операционные и реанимационные палаты, чтобы увидеть оборудование, о котором с восторгом рассказывали некоторые врачи, правда, оглядываясь по сторонам. У стен, даже в больнице, даже в такой дыре, как Андижан, тоже были уши, и интерес к тому, что было за железным занавесом, пусть даже в благородных целях, пусть даже для улучшения сферы здравоохранения, мог стать печальным для любого смертного.
В этом маленьком городке доктора Иваненко знали все, как и то, что калитка в его небольшом одноэтажном доме рядом с больницей никогда не закрывалась даже на ночь, а значит, в любое время к нему могли постучаться за помощью. В его чёрном, видавшем виды, потрёпанном кожаном чемодане всегда лежал определённый запас лекарств, перевязочные материалы, металлический стерилизатор для шприцов, вата, аккуратно завернутая в марлю, баночка со спиртовым раствором, громоздкий тонометр. Даже пьяницы и тунеядцы, которые чурались любой работы и откровенно презирали трудящийся класс, уступали ему дорогу, а мелкие воришки-карманники, которых в городе после войны было немало, застывали в немом уважении, прилипая спиной к стенам домов и заборов. Доктор для этого опустившегося в силу разных обстоятельств общества был своего рода серьёзным авторитетом. Он мог на ходу посоветовать кому-то из них заглянуть в больницу и сдать анализы или заметить, что от палёной водки можно потерять зрение, а от её частого употребления посадить печень, которую потом очень непросто вылечить, добавляя, что последствия при этом тяжёлые. Они уважительно кивали ему своими красными лицами, шмыгая хронически больными носами, и молча уступали дорогу.
Такая жизнь была для Ивана Ивановича привычной, и он даже не представлял, что можно было бы жить иначе, хотя ему не раз предлагали не менее престижную работу в одной из клиник в столице. Над ответом он даже не задумывался, да и кому он мог оставить своих пациентов, которые так верили ему, этот налаженный и сплочённый персонал, который давно заменил ему семью? Ну а ещё не менее важным для него оставался вопрос — кто бы ухаживал за могилой жены? У него в этом городе не было родных, как и у неё, а приезжать один-два раза в год и видеть неухоженную могилку с увядшими цветами, всеми забытую, заброшенную… нет, это было для него равносильно предательству. Сколько отмерила времени ему судьба на этой земле, столько он проведёт в этом маленьком городке, в который попал из родного ему Ленинграда, когда страна отправила его взращивать новые кадры медработников, с нуля поднимать медицину, лечить людей, просвещать. Так он попал в Андижан, который после взятия города генералом Скобелевым вошёл в состав Российской империи. Последняя, соревнуясь с Британией в скорости завоевания новых для себя территорий, быстро прибрала к своим рукам этот, ставший со временем для них Русским Туркестаном, такой неизведанный, диковинный, непонятный, абсолютно непредсказуемый, но достаточно лакомый и богатый кусочек земли.
Послеоперационный период у молодого доктора протекал стабильно, но не так быстро, как хотелось бы Иваненко. Радовало только то, что её старшая сестра находилась в больнице большую часть времени. Всем остальным родственникам, даже матери, было запрещено навещать больную, которой противопоказаны были любые волнения, и ему было отрадно, что они понимают ситуацию и не пытаются, как многие, её нарушить. Доктор видел, что пожилая женщина, одетая во всё тёмное, приходила и сидела во дворе больницы, но не заходила в палату; только Лерник, старшая сестра, с утра до вечера проводила в палате с больной время, ухаживала, кормила с ложки, разговаривала, поддерживала физически и морально. Хотя с последним проблем не было. Иван Иванович мог с абсолютной уверенностью подтвердить, что за свою долгую практику врача и по совместительству целителя душ он редко встречал человека настолько сильного духовно и морально, такого мужественного коллегу с просто патологическим желанием победить свой недуг, поправиться, чтобы снова быть полезной людям — и это на фоне нежного, хрупкого тела и ещё более ранимой души, застенчивой и впечатлительной, пропускающей любую чужую беду и боль через своё сердце.
Он давно уже привык считать, что у врачей и их близких болезни протекают не по классически расписанным схемам в учебниках. Чаще всего течение болезни, как тянущаяся ткань, растекается и совершает немыслимые поползновения в разные стороны, словно кто-то невидимой рукой растягивает картину болезни так, как ему вздумается. Если это обычный аппендицит, то он трансформируется в желчный перитонит с гнойным воспалением и осложнением; если банальный сезонный грипп, то температура подскакивает до 40, а при аллергии на цветение или на медикаменты — сразу же начинается отёк Квинке, анафилактический шок с его страшными последствиями.
Спасая других и приближаясь к Создателю, всё-таки не стоит забывать, что врач — такое же смертное дитя природы. Кроме полученных знаний нужно с душой относиться к пациентам, независимо от их возраста, вероисповедания, национальности, образа жизни, нужно быть готовым в любое время прийти на помощь. Клятва Гиппократа даётся не для получения заветной корочки диплома и престижного места работы, а для того, чтобы помогать и спасать людей, вытаскивать их из когтей смерти, забыв про усталость, про собственные проблемы, здоровье, а порой и жизнь.
Иван Иванович знал, что его молодая коллега была из большой патриархальной армянской семьи, но он не знал и даже не догадывался, чего ей стоило покинуть свою родину, большой каменный дом, в котором выросло несколько поколений её предков, и отправиться, вернее, бежать в неизвестность, далеко на восток, на другой край земли, куда годами ранее, спасаясь от большевиков, НКВД и прочей красной нечисти, уехал её отец; вскоре за ним последовала её старшая сестра, затем оба брата, и уже последними стали она с матерью и младшей сестрой. Это был исход. Исход с родной земли не по собственной воле, а вопреки, казалось бы, здравому смыслу — ну как можно, спасаясь, убегать из родного дома, с родной земли...
Ребёнком, покидая родину, она понимала или, скорее, чувствовала, что это навсегда, что для неё это будет дорога в один конец, что никогда больше не придётся ей вернуться в этот горный край, где прошло её счастливое детство. В последний момент, под громыхание колёс телеги по каменной дороге, за которой бежали их три белых с рыжими пятнами гампра, могучих и сильных, умных и преданных волкодавов, оставленных на произвол судьбы, она пыталась широко раскрытыми глазами, полными слёз, запомнить всё вокруг — крыши домов, извилины дорог, хотела вдохнуть в себя весь этот, напоённый горными травами, прозрачный воздух, сохранить в памяти каждый звук, крики птиц, запахи цветов, а ещё удивительные картинки горных кряжей, устремлённых в небо. Острые пики, так похожие на чёрные колпаки армянских монахов, казалось, грустно взирали с высоты на покидающих свой край людей. Каменные исполины, вставая на пути орд жестоких узкоглазых завоевателей, пугали их, грозя в любую минуту с грохотом ринуться вниз, круша и сметая всё на своём пути.
Телеги, машины, паром, поезд, автобусы и снова телеги — так, меняя средства передвижения, они добирались в начале 30-х годов на восток большой, уже ставшей краснознаменной и социалистической страны Советов, не зная русского языка, а главное, не ведая, что их ждёт, словно пробирались в кромешной тьме. Добирались в надежде, что может быть там, среди степей и бескрайних песков, среди массы таких же, как они, оторванных от родной земли людей, они смогут наконец раствориться, потеряться и начать с чистого листа новую жизнь, надеясь на то, что кровавые руки чекистов не дотянутся до них, а дуло холодного маузера не будет направлено на близких.
Её мать Ануш, безропотная и молчаливая женщина, всегда очень тихо разговаривала с Богом, шептала одними только губами, боясь, что не те уши услышат её молитвы. Новая власть запрещала связь с Богом, пусть даже духовную. Карали за это строго и жестоко. Гризальда для себя давно поняла — ОН не слышит материнскую молитву, как не видел, когда поочерёдно сажали отца, дядю, потом эта участь попасть в лагеря смерти не обошла обоих братьев, ломая и коверкая всем жизнь; как не услышал ОН молитвы миллионов армян в 1915 году.
Отца и дядю, как членов партии Дашнакцутюн, отправили в Соловецкий концлагерь, именуя их каэрами (контрреволюционерами), одного брата за КРТД (контрреволюционную троцкистскую деятельность) в середине 30-х годов в Воркуту, другого, студента механико-математического факультета МГУ, отправили канало-армейцем на строительство Беломор-Балтийского канала, где он воочию увидел всю подлинную изнанку советской власти.
В феврале 1931 года конференция Соловецких ударных бригад прошла под лозунгом: «Широкой волной соцсоревнования ответим на новую клевету капиталистов о принудительном труде в СССР», а уже через несколько лет Соловецкий концлагерь (СЛОН) был расформирован, и всё его имущество вместе с управленцами по инициативе Сталина было передано для организации Беломор-Балтийского канала.
Старший брат Ваган, сосланный на строительство этого канала в качестве наказания за преступление, которое он не только не совершал, но и просто даже не понимал, за что его преследуют, столкнулся с тем, что он оказывается не один оставался в полном неведении своих совершённых преступлений. Один из сосланных — врач по профессии — получил двадцать пять лет за убийство Максима Горького, которого в глаза никогда не видел; другого осудили за шпионаж в пользу ассирийско-вавилонской разведки; ещё одному не сообщили приговор и даже срок, о нём попросту забыли; ещё один из заключённых на вопрос «в чём конкретно его обвиняют?» получил странный ответ — «вы не были советским человеком, не читали советских газет, не ходили на митинги». Как итог — пять лет заключения в лагере. Ваган никогда не рассказывал, но крепко хранил в памяти всё, что ему пришлось пережить — каторжный труд, издевательства, пытки и унижения. Их заставляли перетаскивать камни или брёвна с места на место, громко кричать «Интернационал» по много часов подряд, переливать руками воду из одной проруби в другую, но основной работой всё же было пробивать вручную скалы для прокладывания канала, доказывая всему миру, что советские люди настолько сильные духом, что только лопатами и кирками, без техники и иностранных специалистов (а какая была экономия валюты для страны!), способны соорудить в сложнейших природных условиях настоящее чудо гидротехники.
О том, что Днепрогэс, Уралмаш, Магнитка, Сталинградский тракторный завод, Горьковский автозавод и другие великие стройки в стране Советов были спроектированы иностранными компаниями и реализованы под руководством иностранных инженеров с использованием иностранной техники и оборудования, в советской прессе старались не упоминать.
Беломорканал длиной 227 километров всё-таки соединил Белое море и Онежское озеро, сократив путь от Архангельска до Ленинграда в четыре раза, но, построенный на костях и крови сотен тысяч заключённых, он уже через несколько лет полностью вышел из строя и оказался никому не нужным. Именно после его строительства блатной мир решил запретить ворам любое сотрудничество с советской властью, которая, как показало время и события, очень заботливо занималась исправлением морального духа заключённых; там же появилось слово «зэк», то есть заключённый-каналоармеец.
Когда после очередного тяжёлого трудового дня Вагана неожиданно вызвали к начальству, он ничего хорошего не ждал, готовый ко всему. Как же было глубоко его удивление, когда он услышал такой на первый взгляд странный вопрос в этих стенах:
— Вы знакомы с этим именем — Ханзадьян Артем Газарович? Да? Тогда скажите, а кем он вам приходится?
— Он мой отец, — ничего не понимая, ответил молодой человек. В эту минуту он больше испугался за отца, чем за то, как это родство может негативно отразиться на его судьбе.
— Это точно? Вы ничего не путаете? Тогда скажите, какого он года рождения? Где он родился? Отбывал ли он наказание? Где? Так, так… Всё совпадает. Странная у вас фамилия, однако никогда раньше не слышал. Это точно армянская фамилия?
— Да, армянская, — подтвердил Ваган, — она корнями уходит в историю, далёкую историю нашего рода.
— Хм, вы знаете свою родословную?
— Конечно.
Ваган, всё ещё ничего не понимая, отвечал на все вопросы начальника лагеря, который вскоре предложил ему горячий чай с сахаром. А потом… потом как-то очень быстро изменился его статус на этой стройке века, а вскоре его и вовсе освободили, и он вернулся в Андижан, ещё не зная, что отца ему не суждено увидеть, как и никогда не узнать причину своего досрочного освобождения — главную роль в котором сыграл его отец, подарив, сам того не подозревая, вторую жизнь своему сыну.
Знакомые люди предупредили Артема, что за ним утром следующего дня придут из органов. Чем это могло закончиться, все прекрасно понимали, и поэтому на семейном совете было принято решение — ему надо бежать в Иран. Может, хотя бы туда, через границу, не протянутся кровавые руки большевиков. Под слёзы и плач родных, взяв с собой небольшую сумму денег, он с сыном старшего брата под покровом ночи ушёл из дома. Как оказалось, навсегда.
На следующий день, когда Гризальда уже начинала вставать с кровати, она увидела перемены в лице сестры.
— Лерник, что-то случилось? — испуганно спросила она, держась за правый бок. Тянущая тупая боль всё ещё давала о себе знать, но главное — рана наконец стала заживать, прекратилось нагноение швов. Потеря аппетита и стресс от операции стали причиной нехватки сил, накопилась усталость, а энергии для полного восстановления не хватало. Иван Иванович просил не сообщать ей никакие новости, чтобы дать организму возможность войти в привычный ритм.
— Пожалуйста, никаких плохих известий, никакого негатива, только положительные эмоции, улыбки на лицах, диетическая, но вкусная еда, компоты, всё, что она любит или хочет, но предварительно — лучше всего проконсультируйтесь со мной. Мы с таким трудом вытащили её с того света, — говорил он.
— Иван Иванович просил не тревожить тебя никакими новостями, — попыталась оправдаться старшая сестра, увидев её испуг. — Ни плохими, ни хорошими, но я подумала, что ты будешь рада узнать, что Мосикс вернулся — с детьми и с женой. Жену зовут Августина, она русская. У них две дочери. Вчера вечером приехали, неожиданно так…
— Ты сделала правильно, что сказала, — обрадовалась Гризальда. — Какая замечательная новость! Он мне писал, что хочет насовсем вернуться. Только я не знала, когда его ждать. Где же они остановились? У тебя?
Лерник смотрела на сестру восторженными глазами.
— Я знала, что эта новость тебя обрадует. Это же лучше любого лекарства. Они пока сняли квартиру у наших евреев, но я думаю забрать их к себе. К матери и к дяде их не поселить — они сами ютятся в тесноте. Ну, мы решим этот вопрос. Он очень хочет тебя навестить. Что скажешь? Он может прийти? Ты хочешь увидеть его? Иван Иванович разрешит эту встречу. Я договорюсь с ним. Как ты скажешь — так и будет.
В семье все знали, какие тёплые отношения были у Гризальды с братом, как она ждала его, как сходила с ума, когда не получала от него писем, как боялась за него, всё время вспоминая одну страшную фразу из его письма: «Мне здесь ампутировали душу».
На следующее утро она проснулась от странного тихого перешёптывания в углу. Приоткрыв глаза, она увидела брата с маленькой девочкой на руках.
— Мосик… — она разрыдалась, закрыв глаза руками.
Он поставил ребёнка на пол и подбежал к кровати.
— Ну что ты? Всё хорошо.
Они обнялись, прижавшись головами.
— Папа, папа, возьми меня на руки! — раздался плач ребёнка.
Мосик подхватил её.
— Это моя старшая дочь. Её тоже зовут Гризальда, в честь тебя — такое редкое имя. Кстати, ты помнишь своё первое имя?
Она кивнула. Конечно, помнила. Когда она родилась, отца не было дома. Мать назвала её Аршалуйс. Отец приехал только через месяц, взял ребёнка на руки и сказал:
— Ануш, я решил назвать нашу дочь Гризальда. Не против? Тогда я поменяю документы.
— А мою младшую назвали Кнарик, — продолжил Мосик. — Эта плакса, а та — отчаянная и бесстрашная. Вот такая теперь у меня жизнь.
— Главное, что ты с нами, у тебя семья, дети, больше нет страха, лагерей. Ваган в Ташкенте. Ты уже, наверное, знаешь… Только от отца редко приходят вести. Он раньше присылал посылки — деньги, вещи, часы, ювелирные изделия, но КГБ уже на следующий день приходило и всё забирало. Я потом написала ему, чтобы больше ничего не отправлял. Зачем? Чтобы они забирали?
— Правильно сделала, — подтвердил он. — Нечего кормить эту сволочь и нечего о них говорить. Ты только поправляйся быстрее. Я сам заберу тебя из больницы. Нам так много есть, что рассказать друг другу.
Позже он наедине расскажет ей о том, как прожил эти страшные годы в лагере Воркуты, осуждённый по 58-й статье, как на плечах тащил до реки связки деревьев, словно переживая это вновь, как постоянно кровоточили пальцы, руки, плечи, спина, обжигаемые студёным северным ветром, как кормил мириады комаров летом, как тихо и безнадежно умирал каждый день.
Тогда это всё называлось строительством социализма в преддверии светлого и такого близкого, такого вожделенного коммунизма. Лозунг того времени гласил: «от каждого по возможности, каждому — по потребности», но даже в нём самом было заложено полное неравноправие — как, собственно, и во всём, что было в этой стране. Настоящие строители социализма в жестоких условиях лагерной жизни умирали от истощения и болезней, от постоянного недоедания, от бессилия и отчаяния. Клеймо «враг народа» пригибало к земле, не давая надежды однажды выпрямиться и жить нормальной жизнью.
Он время от времени повторял:
— Если даже теоретически поверить, что Бог есть, то как же Он мог допустить такое?
Она только кивала. Возможно, потому что сама уже давно перестала верить в Бога, не молилась, не ходила в церковь, не читала и не хранила церковную литературу, не зажигала свечи перед иконами (которых дома никогда и не держала), а ещё стирала и убиралась по воскресеньям, невзирая на упрёки матери, не отмечала религиозные праздники, не носила крестов и в дальнейшем не крестила своих детей. Даже в самые трудные минуты не обращалась к Нему, не поднимала глаза к небу, не просила со слезами и мольбой.
Мосик тихо рассказывал:
— Если бы не Вера, эта святая женщина, мои кости давно бы гнили на чужбине, в вечной мерзлоте, в общей могиле, на которой даже крест не поставят нам, изгоям, отбросам нового светлого социалистического общества. Это она не дала мне умереть от голода, подкармливала как могла. Там каждая кроха хлеба могла стать залогом того, что утром будут силы открыть глаза, проснуться хотя бы для того, чтобы под обжигающим ветром, по колено в снегу, снова идти на работу ради замечательного будущего нашей большой страны. На костях и крови строился социализм, будь он трижды проклят.
Она рассказала ему, как бросила учёбу в мединституте, когда не смогла выдержать посещение морга, как решила поступить в университет на отделение физической географии, как после окончания и защиты диплома ей предложили продолжить образование в аспирантуре, и как в её жизнь вмешался случай. Прилетел её любимый, почти родной молочный брат Сандро, работавший хирургом в одной из больниц Москвы. Поделившись с ним желанием продолжить учебу, она услышала странный вопрос:
— Ты хочешь снова учиться, сестрёнка? Тогда почему бы тебе не вернуться в мед? Сейчас тебя морг уже так сильно не пугает?
— Разве меня примут обратно? — удивилась она. Мечта стать врачом ещё жила в её сердце.
— У тебя сохранилась зачетка? Не выбросила? — спросил он. — Прекрасно. Дай-ка её мне, я постараюсь уладить этот вопрос.
Уже через несколько дней её восстановили в мединституте Ташкента, и с сентября она продолжила учебу. Сандро, или как его величали в Москве — Александр Петрович, был её двоюродным братом, младшим сыном любимого дяди. Родная мать ребёнка скончалась при родах, и её мама кормила грудью поочередно своего недавно рожденного сына и этого мальчика, которого растила, поднимала на ноги и любила как своих. Всю жизнь он её иначе как майрик не называл. Так он стал седьмым ребёнком в их семье, хотя разительно отличался от остальных: был белокожий, голубоглазый, со светлыми волосами. В Москве его всегда принимали за русского, не сомневаясь в его корнях. Он любил вспоминать, как однажды делал операцию под местной анестезией пожилой армянке, и она, уверенная, что её никто не понимает, ругала и проклинала его на чём свет стоит по-армянски. Операция прошла успешно, но на следующее утро, когда он по-армянски стал интересоваться её самочувствием, бедная женщина не знала, куда провалиться от стыда.
— Вай, какой позор на мою седую голову! Провалиться мне на этом месте! Ты уж прости меня, сынок, не со зла ругала тебя, больно было, вот я в сердцах и проклинала тебя, думая, что ты не понимаешь. Уж мне так легче было. Прости меня, старую. Ах, как же стыдно мне!
Они вновь и вновь будут с грустью вспоминать родной Горис, изрезанные скалы, реку с прозрачной ледяной водой, своих сторожевых собак, леса с прозрачным густым воздухом, наполненным ароматами цветов, изрезанные пещеры Хндзореска, родной каменный дом с садом, тихо напевая любимые песни, как в детстве, прижавшись головами…
Пройдут годы, десятилетия. Жизнь ещё преподнесёт ей много сюрпризов. Она выйдет замуж, но на свадьбе на месте жениха будет красоваться его широкополая шляпа: он не сможет приехать из-за матери, которая попала в реанимацию, узнав, что семью старшей дочери отправили в Сибирь. Она родит сына и дочь и будет продолжать спасать жизни людей, считая это своим главным предназначением. Она, как и Иваненко, будет торопить время, чтобы после очередного отпуска поскорее вернуться на работу, пока не поломает тазобедренный сустав в 75 лет. Ей предстоит очередной большой переезд к детям в Канаду, но она будет хранить в душе до последнего вздоха картины детства, которые, к сожалению, всё реже возникали перед её утренним пробуждением, теряя контуры и очертания.
Проживая на другом континенте, перед тем как все родные и близкие соберутся отметить её столетний юбилей, удивляясь поздравлению от королевы Елизаветы Второй, она, запечатав в конверт два листка бумаги, исписанные её привычным трудным для прочтения почерком врача, передаст своё последнее послание детям, взяв с них слово прочитать его только после её смерти.
Письмо недолго оставалось нераспечатанным, но тем удивительнее для всех стало её обращение к Богу. Возможно, она понимала, что это единственная и последняя просьба: у неё не оставалось ни сил, ни времени спорить с Ним или с собой, а у Него оставались последние дни, минуты, секунды, чтобы исполнить хотя бы одно её желание или попытаться помочь хотя бы раз…
Всего три недели спустя они узнают её последнее желание — развеять прах над рекой Святого Лаврентия.
— Пусть мой прах с водами реки, через моря и океаны, через реки и ручейки когда-нибудь доберётся до моей Армении. Это и будет мне успокоением. Больше ничего не прошу у Бога, никогда ни о чём не просила. Это единственное, в чём уповаю на Него.
Источник: Dialogorg.ru
