Станислав Минаков: «Культурно в Ереване, и­ли племянник Параджанова»

Dialogorg.ru представляет эссе русского поэта, прозаика и публициста Станислава Минакова «Культурно в Ереване, и­ли племянник Параджанова» вышедшее в третьем номере журнала «Литературная Армения» 2025 года. 

«Литературная Армения» – единственный русскоязычный литературно-художественный и общественно-политический журнал в Армении, с января 2024 года издается под патронатом Организации ДИАЛОГ. 

КУЛЬ­ТУР­НО В ЕРЕ­ВА­НЕ,  

и­ли ПЛЕ­МЯН­НИК ПА­РАД­ЖА­НО­ВА 

За­мет­ки се­вер­но­го гос­тя

­По при­чи­не се­мей­ных тра­ги­чес­ких обс­то­я­тельств, а так­же ны­неш­не­го иди­о­ти­чес­ко­го «­сюр­ре­а­лиз­ма дейст­ви­тель­ной жиз­ни» нам с же­ной до­воль­но не­о­жи­дан­но при­ве­лось че­ты­ре сол­неч­ных, майс­ки тёп­лых мар­товс­ких дня про­вес­ти в бо­гос­па­са­е­мом древ­нем гра­де Ере­ва­не. 

П­рош­лый раз мы бы­ли здесь со­рок лет то­му – три не­де­ли хо­ди­ли груп­пой по го­рам юга Ар­ме­нии в ра­йо­не приг­ра­нич­ных го­ро­дов Ка­пан и Кад­жа­ран, у Та­те­ва, по Зан­ге­зу­ру вб­ли­зи Ар­ца­ха. Не зна­ю, ус­мат­ри­вать ли в том сим­во­лизм, но сей раз мы вы­ле­та­ли и возв­ра­ща­лись пос­редст­вом аэ­ро­пор­та Ше­ре­мет­ье­во име­ни А.С. Пуш­ки­на, аэ­роф­лотс­ким бор­том «В­ла­ди­мир Даль» (Boeing 737), на ули­це име­ни Пуш­ки­на при­ю­тил нас и Ере­ван.

­Нам по­ка­за­лось, что в эти че­ты­ре дня мы прос­ко­чи­ли слов­но в мис­ти­чес­кую вре­менну́ю щель: из Моск­вы вы­ле­те­ли 11 мар­та в час но­чи, а в че­ты­ре ча­са ут­ра на мос­ковс­кие аэ­ро­пор­ты прош­ла мас­си­ро­ван­ная ата­ка ук­ра­инс­ких дро­нов, и аэ­ро­пор­ты бы­ли на нес­коль­ко ча­сов зак­ры­ты, но мы уже приб­ли­жа­лись к Ере­ва­ну. И об­рат­но: ког­да вы­ле­та­ли из Ар­ме­ни­и, в Моск­ве на­чи­нал­ся ура­ган, и тур­бу­лент­ная по­лу­ноч­ная по­сад­ка в Ше­ре­мет­ье­ве нас нес­коль­ко вз­бод­ри­ла. 

От Зварт­но­ца до Зварт­но­ца­

А­э­ро­порт, наз­ван­ный по име­ни рас­по­ло­жен­но­го в че­ты­рех ки­ло­мет­рах древ­не­го хра­ма Зварт­ноц, нам не чу­жой: от­сю­да мы с же­ной отп­рав­ля­лись в день мо­е­го двад­ца­ти­пя­ти­ле­тия в Харь­ков. 22 ав­гус­та 1984 го­да – ут­ром пла­ва­ли в Се­ва­не, до позд­не­го ве­че­ра гу­ля­ли по сто­ли­це, бли­же к по­лу­но­чи зас­ну­ли в са­мо­лё­те ещё до вы­ле­та, пе­ре­пол­нен­ные ар­мянс­ки­ми впе­чат­ле­ни­я­ми. В не­дав­нем очер­ке-вос­по­ми­на­нии «Ар­ме­ни­я, Бог твою ду­шу хра­ни…» я расс­ка­зы­ва­ю, «­как мы по Зан­ге­зу­ру близ Ар­ца­ха го­ра­ми хо­ди­ли». Не пе­рес­таю ди­вить­ся: та же мест­ность, что на ар­мянс­ком на­зы­ва­ет­ся Ар­цах, по-тюркс­ки име­ну­ет­ся Ка­ра­бах («­Чёр­ный сад»).

И сно­ва, как че­тырь­мя де­ся­ти­ле­ти­я­ми преж­де, Ар­ме­ния вст­ре­ти­ла нас теп­лом и ра­ду­ши­ем. Буд­то ни­че­го не из­ме­ни­лось. Род­ной, дру­жест­вен­ный, тёп­лый Ере­ван: хо­тя в хо­ду те­перь на­ци­о­наль­ная ва­лю­та, име­ну­е­мая драм, ноч­ной торг с при­ле­тев­ши­ми из Моск­вы гос­тя­ми бри­га­дир так­сис­тов ве­дёт в руб­лях – на­чав с че­ты­рёх ты­сяч, пос­ле ря­да про­ме­жу­точ­ных чи­сел, сог­ла­ша­ем­ся на ты­ся­чу иск­лю­чи­тель­но из дру­жест­вен­но-гу­ма­ни­тар­ных со­об­ра­же­ний, пос­коль­ку дос­то­вер­но зна­ем, что про­езд сто­ит пять­сот.

­За со­рок ми­нут ез­ды до цент­ра сто­ли­цы ус­пе­ва­ем расс­мот­реть не толь­ко хо­ро­шо ос­ве­щен­ный го­род, но и по­го­во­рить с во­ди­те­лем, ко­то­ро­го нам от­ря­дил ноч­ной бри­га­дир. Ра­зу­ме­ет­ся, его зо­вут Тиг­ран, он мо­ло­же нас лет на пять-де­сять, неп­ло­хо го­во­рит по-русс­ки, как поч­ти все в Ере­ва­не, по край­ней ме­ре, ро­див­ши­е­ся в АрмССР. 

Тиг­ран нем­но­го хмур, но и на воп­рос, луч­ше ли жи­вёт­ся в но­вой Ар­ме­ни­и, чем при Со­ветс­ком Со­ю­зе, лишь от­ри­ца­тель­но ка­ча­ет го­ло­вой. По­том, по­мол­чав, про­из­но­сит: «­Нет, не луч­ше. Луч­ше – бы­ло тог­да». – А что ва­ша ре­во­лю­ци­я? – «­За­тих­ла уже». – А как ко все­му это­му от­но­сит­ся мо­ло­дёжь? – «Ей всё рав­но. Она хо­ро­ше­го не ви­де­ла». 

­Тиг­ран се­ту­ет, что в пос­лед­нее вре­мя жить ста­ло тя­же­лей, це­ны ста­ли вы­ше мос­ковс­ких. «­Бог даст, сно­ва бу­дем вмес­те», – взды­ха­ет Тиг­ран. 

А вот и ули­ца Пуш­ки­на. В при­ят­ном расс­вет­ном сум­ра­ке, вол­ну­ясь от не­ве­ден­ья, мы вош­ли в ар­ку сим­па­тич­но­го до­ма из тём­но-фи­о­ле­то­во­го ту­фа, где нам, что­бы по­пасть в сня­тую квар­ти­ру, предс­то­я­ло у клю­ча-сей­фа раз­га­дать за­гад­ку арен­до­да­те­ля, ко­то­ро­го то­же, ра­зу­ме­ет­ся, зва­ли Тиг­ран.

Наш доб­рый ан­гел

С­чи­та­ют, что все­го ар­мян в ми­ре – мил­ли­о­нов де­сять, а на­се­ле­ние Ар­ме­нии – око­ло 3 мил­ли­о­нов че­ло­век, при­чём в Ере­ва­не про­жи­ва­ет 1,1 мил­ли­он.

Д­ля нас доб­рым пу­те­вод­ным ан­ге­лом и стал один из них. При­чем за­дол­го до то­го, как мы сту­пи­ли на ве­сен­нюю ере­ванс­кую зем­лю. Бла­го­да­ря ему мы и отп­ра­ви­лись имен­но в Ар­ме­ни­ю, а не в ка­ку­ю-ли­бо иную ст­ра­ну или сто­ро­ну. Наш «к­ра­си­вый двад­ца­ти­че­ты­рёх­лет­ний» ере­ванс­кий Вер­ги­лий за­го­дя про­то­рил тре­бу­е­мые нам пу­ти и свя­зал со здеш­ни­ми юрис­та­ми. 

Ко­неч­но, друж­ба на­ша воз­ник­ла на ос­но­ве сов­па­да­ю­щих ли­те­ра­тур­ных при­яз­ней. Раз­ве мож­но не изум­лять­ся то­му, что ар­мянс­кий па­рень, бу­ду­чи та­лант­ли­вым русс­ким по­э­том, кро­ме про­че­го яв­ля­ет­ся ред­ким зна­то­ком русс­кой по­э­зии со­ветс­ко­го пе­ри­о­да, пи­шет прек­рас­ные ли­те­ра­ту­ро­вед­чес­кие стат­ьи и кни­ги на эту те­му, а в ас­пи­ран­ту­ре Ере­ванс­ко­го го­су­дарст­вен­но­го уни­вер­си­те­та со­зи­да­ет дис­сер­та­цию (пе­ре­рас­та­ю­щую в кни­гу) о по­э­те Ил­ье Сель­винс­ком! Раз­ве мож­но не ра­до­вать­ся та­ко­му об­ще­ни­ю, ес­ли сам лю­бишь всё это с юнос­ти, нын­че яв­ля­ешь­ся ав­то­ром нес­коль­ких сбор­ни­ков эс­се о русс­кой ли­те­ра­ту­ре, и преж­де все­го о по­э­тах, в част­нос­ти, по­ко­ле­ния Ве­ли­кой Оте­чест­вен­ной вой­ны.

В пер­вый же день наш друг пред­ло­жил «­ве­чер­ний вы­бор»: пой­ти на кон­церт в му­зей ве­ли­ко­го Ха­ча­ту­ря­на или по­си­деть за до­маш­ним сто­лом. «­Лишь му­зы­ки се­реб­ря­ные зву­ки / Сни­ма­ют, как ру­кой, мою пе­чаль», – из­рек шекс­пи­ровс­кий Ро­мео ус­та­ми Пас­тер­на­ка, но мы в тот «­ти­хий, лас­ко­вый ве­чер» пош­ли «д­ру­гим пу­тём». Да прос­тит­ся – мы, пу­те­шест­ву­ю­щи­е, да­ли сла­би­ну: са­мо­оп­рав­дав­шись, что ус­та­ли от ноч­но­го пе­ре­лё­та, не со­вер­ши­ли пе­ше­го при­но­ше­ния Ара­му Ил­ьи­чу, а се­ли по­пи­вать ог­нен­ные на­пит­ки – пер­си­ко­вый и ту­то­вый, – вос­хи­щён­но от­те­няя пя­ти­де­ся­тиг­ра­дус­ное жже­ние гор­та­ни не­о­пи­су­е­мой «ар­мянс­кой хаш­ла­мой», при­го­тов­лен­ной хо­зя­и­ном по ре­цеп­ту ба­буш­ки и по­дан­ной в ке­ра­ми­чес­ких гор­шоч­ках.

П­рос­ти, Арам Ил­ьич, на­зо­ву хо­тя бы инг­ре­ди­ен­ты той са­мой хаш­ла­мы, по­лу­имп­ро­ви­за­ци­он­ной, как сти­хи. «­Го­вя­ди­на, то­мат­ная пас­та, ост­рый и слад­кий пер­чи­ки, лук, чес­нок, мож­но по­ми­дор, ну и зе­ле­ни вся­кой по­боль­ше – кин­зы, ук­ро­па, ба­зи­ли­ка etc. По вдох­но­ве­ни­ю». Так го­во­рил За­ра­туст­ра. Так го­во­рит наш мо­ло­дой друг, ку­дес­ник хаш­ла­мы. За­пом­ни­те, лю­би­те­ли русс­кой по­э­зи­и, это имя – Конс­тан­тин Ша­ка­рян. Быть ему ака­де­ми­ком. 

…Т­ре­тий об­щий ве­чер был от­ме­чен вкус­ным тор­том, увен­чан­ным тре­мя ви­шен­ка­ми, и трех­ча­со­вой за­чай­ной бе­се­дой, во вре­мя ко­то­рой мы фраг­мен­тар­но, ст­ро­фа­ми, за­то гром­ко, чи­та­ли со­чи­не­ния русс­ких со­ветс­ких по­э­тов – «­то вмес­те, то пов­розь, а то по­пе­ре­мен­но». Ра­зу­ме­ет­ся, бы­ла вс­по­мя­ну­та и «­сель­винс­ка­я» по­э­ма «У­ля­ла­ев­щи­на», ко­то­рая не­ког­да гре­ме­ла-г­ро­мы­ха­ла, а ны­не, увы, вряд ли кто зна­ет да­же имя это­го не­за­у­ряд­ней­ше­го уро­жен­ца Сим­фе­ро­по­ля – Ил­ьи Сель­винс­ко­го. А взять, навс­кид­ку, хо­тя бы ст­ро­ки, ко­то­рые и се­год­ня на лю­бом слэ­ме да­дут сто оч­ков впе­рёд ма­шу­ще­му кость­ми рэ­пе­ру:

­Ба­ра­ба­ны в бан­те,

С­ла­ву ба­ра­бань­те!

­Ба­ра­ба­ра­бань­те

­Во весь. Свой. Раж.

­Ни 

В Про­ван­се,

­Ни

В Бра­бан­те

­Нет ба­ра­бан­щи­ков

­Та­ких. Как. Наш.

­Нас­то­я­щий Сар­ьян

Нам ска­за­ли, что до на­ше­го при­ез­да бы­ло хо­лод­но. А нам по­вез­ло – все че­ты­ре дня све­ти­ло солн­це, оде­ва­лись чуть ли не по-лет­не­му. Солн­це си­я­ло – с не­бес, хол­мов, при­вет­ли­вых лиц го­ро­жан, из окон. Я бы ска­зал, был «­нас­то­я­щий Сар­ьян». 

Кс­та­ти, о Сар­ья­не: на­ша уют­ная и ми­лая квар­тир­ка рас­по­ла­га­лась в двух ша­гах от ули­цы Мар­ти­ро­са Сар­ья­на и в че­ты­рёх ша­гах от До­ма-му­зея зна­ме­ни­то­го ху­дож­ни­ка. На вто­рой день мы пош­ли к Сар­ья­ну. Кра­си­вый трё­хэ­таж­ный до­мик, пост­ро­ен­ный ар­мянс­ким со­ветс­ким на­ро­дом сво­е­му на­ци­о­наль­но­му ге­ни­ю, во­ис­ти­ну «п­ри­ми­рив­ше­му всех», не столь дав­но был ос­на­щён кра­си­вым стек­лян­ным на­руж­ным лиф­том и кру­той вин­то­вой лест­ни­цей. Экс­по­зи­ци­я, за­ни­ма­ю­щая все эта­жи, на­чи­на­ет­ся свер­ху, с ран­не­го Сар­ья­на. Не­ко­то­рые ра­бо­ты мы с ра­дост­ью уз­на­ва­ли, как дав­них зна­ко­мых, что-то вст­ре­ча­ли как отк­ро­ве­ния и сви­де­тельст­ва безг­ра­нич­ных изоб­ра­зи­тель­ных да­ро­ва­ний мас­те­ра. На вто­ром эта­же, в мас­терс­кой Мар­ти­ро­са Сар­ки­со­ви­ча, нам расс­ка­за­ли, что ве­ли­ча­вая се­дая да­ма, кра­си­во изоб­ра­жён­ная в бор­до на ро­зо­вом фо­не, – Ан­на Ах­ма­то­ва и что порт­рет на­пи­сан в Моск­ве.

От­рад­но по­об­ща­лись с сот­руд­ни­ца­ми-рес­тав­ра­то­ра­ми (на сто­ле ле­жа­ла «в ра­бо­те» кар­ти­на Сар­ья­на – жи­ва­я, без ра­мы), и ког­да пе­ре­хо­ди­ли в сле­ду­ю­щий зал, из ка­ких-то не­ве­до­мых гор­них сфер к нам лю­без­но примк­ну­ла ми­лая жен­щи­на – глав­ный хра­ни­тель До­ма-му­зея Соф­ья Сар­ьян, внуч­ка ху­дож­ни­ка (ди­рек­то­ром му­зея слу­жит её стар­шая сест­ра Ру­зан­на). Соф­ья Ла­за­рев­на об­ра­ти­ла на­ше вни­ма­ние на не­ко­то­рые фо­то. Бо­лее все­го за­пом­ни­лись сним­ки, где Сар­ьян пи­шет порт­рет Дмит­рия Шос­та­ко­ви­ча и, уже в са­мом прек­лон­ном воз­рас­те, си­дит ря­дом с чер­но­бо­ро­дым Ми­на­сом Аве­ти­ся­ном, но­вым ге­ни­ем ар­мянс­кой жи­во­пи­си, счи­тав­шим се­бя уче­ни­ком мас­те­ра; они дейст­ви­тель­но мно­го об­ща­лись, и млад­ший ге­ний уве­рял, что мно­гое по­черп­нул от стар­ше­го.

Вг­ля­ды­ва­лись мы так­же в том, ко­то­рый по­да­рил Сар­ья­ну с ав­тог­ра­фом, или, как сей­час по­ва­ди­лись го­во­рить, инск­рип­том, писа­тель Джон Стейн­бек, а так­же в цвет­ной фрон­тис­пис, на­ри­со­ван­ный ху­дож­ни­ком к ан­то­ло­гии «­По­э­зия Ар­ме­нии с древ­ней­ших вре­мен и до на­ших дней», ко­то­рую ку­ри­ро­вал Ва­ле­рий Брю­сов, над ней ра­бо­та­ли из­вест­ные по­э­ты Се­реб­ря­но­го ве­ка, под­строч­ни­ка­ми обес­пе­чи­вал по­эт Ту­ма­нян со то­ва­ри­щи. Ан­то­ло­гия раз­ре­ши­ла мне за­гад­ку – по­че­му Ере­ванс­кий го­су­дарст­вен­ный уни­вер­си­тет язы­ков и со­ци­аль­ных на­ук но­сит имя Брю­со­ва и по­че­му кра­си­вый па­мят­ник скуч­но­му «с­тол­пу русс­ко­го сим­во­лиз­ма» (ра­бо­та скульп­то­ра Ара Сарг­ся­на) ус­та­нов­лен воз­ле вхо­да в зда­ние ву­за. При­чем у пе­рек­рёст­ка улиц Сар­ья­на и Ту­ма­ня­на, Ова­не­са Та­де­во­со­ви­ча, ко­то­ро­го Брю­сов в пе­ре­пис­ке на­зы­вал Ива­ном Фад­де­е­ви­чем.

Е­ре­ван­цы и Ере­ван­ци

Ар­мянс­кая скульп­ту­ра, ар­мянс­кая тра­ди­ция от­но­ше­ния к кам­ню, ес­ли не ска­зать от­но­ше­ний с кам­нем, ра­бо­ты с кам­нем, при­ве­ли ме­ня в вос­хи­ще­ние со­рок лет на­зад. К за­пом­нив­шим­ся с той по­ры па­мят­ни­кам кня­зю-ос­во­бо­ди­те­лю Да­вид-Бе­ку в Ка­фа­не и соз­да­те­лю ар­мянс­ко­го и гру­зинс­ко­го ал­фа­ви­та прос­ве­ти­те­лю Мес­ро­пу Маш­то­цу в сто­ли­це – в этот раз до­ба­ви­лись ере­ванс­кие – ком­по­зи­то­ру Ко­ми­та­су и аме­ри­канс­ко­му пи­са­те­лю Уил­ья­му Са­ро­я­ну (с­кульп­тор Да­вид Ере­ван­ци), вжив­лён­ные в го­родс­кую сре­ду де­ли­кат­но, до­ве­ри­тель­но и, вмес­те с тем, вы­ра­зи­тель­но и прек­рас­но. То же мож­но ска­зать и о ма­лых скульп­тур­ных фор­мах Ар­ме­ни­и. 

И во всех кам­нях, и в са­мой осан­ке и по­да­че ере­ван­цев чувст­ву­ет­ся мно­го­ве­ко­вая ос­но­ва­тель­ность, куль­тур­ная фун­да­мен­таль­ность, не ис­чез­нув­шая и за пос­лед­не­е, дест­рук­тив­ное сто­ле­ти­е. Да­же зву­ки, лью­щи­е­ся из расп­рос­тёр­тых на тро­ту­а­ры рес­то­ра­нов, бист­ро и ка­фе, – это не «п­ляс­ки смер­ти» и «д­ья­вольс­кое тень­ка­нье», как бы­ва­ет у нас, а груст­ный кос­ми­чес­кий ду­дук или, что уди­ви­ло и по­ра­до­ва­ло, фран­цузс­кий шан­сон – Саль­ва­то­ре Ада­мо, Джо Дас­сен или Шарль Аз­на­вур. Мы, ко­неч­но, пом­ним, что на­сто­я­щая фа­ми­лия пев­ца – Аз­на­ву­рян (как и имя ма­ри­нис­та Ива­на Ай­ва­зовс­ко­го – Ова­нес Ай­ва­зян, но лю­бим мы их, как го­во­рит­ся, не толь­ко за это. Го­родс­кая му­зы­ка Ере­ва­на про­из­ве­ла та­кое же впе­чат­ле­ни­е, как в свое вре­мя Пра­га, где из каж­дой под­во­рот­ни зву­ча­ли Мо­царт, Гайдн, Двор­жак, Мыс­ли­ве­чек. 

Зо­ло­той кос­мос аб­ри­ко­са

­Мил­ли­он­ник Ере­ван жи­вёт уют­ной боль­шой сем­ьёй. Та­кое впе­чат­ле­ни­е, что все зна­ют всех, все при­вет­ли­вы со все­ми – здо­ро­ва­ют­ся, улы­ба­ют­ся, ког­да вы про­хо­ди­те по тро­ту­а­ру ми­мо ка­феш­ных сто­ли­ков, за ко­то­ры­ми раз­но­воз­раст­ной на­род пьёт ко­фе, пи­во или гля­дит в но­ут­бу­ки; имен­но так – две де­вуш­ки и два пар­ня, по­пи­вая ко­фе «­си­де­ли в но­у­тах» и ве­се­ло отв­лек­лись на нас. 

Не­од­нок­рат­но мы наб­лю­да­ли та­кую кар­ти­ну: пос­ре­ди тро­ту­а­ра, а они в цент­ре Ере­ва­на уз­ко­ва­ты, сто­ит груп­па из пя­ти-шес­ти муж­чин, при­чём, двое из них – в по­ли­цейс­кой фор­ме, идёт ос­но­ва­тель­на­я, раз­дум­чи­вая бе­се­да, ник­то ни­ку­да не то­ро­пит­ся, да­ром что до кон­ца ра­бо­че­го дня ос­та­ёт­ся нес­коль­ко ча­сов.

­По­ка­за­лось, что чуть ли не все но­та­ри­у­сы ар­мянс­кой сто­ли­цы обос­но­ва­лись в од­ном квар­та­ле, на ули­це Ра­фа­э­ля Лем­ки­на, ря­дом с на­ча­лом прос­пек­та Мар­ша­ла Баг­ра­мя­на, все ере­ван­цы про то прек­рас­но зна­ют и так и го­во­рят: «­там, где но­та­ри­у­сы», «­не­да­ле­ко от но­та­ри­у­сов». Я имел не­ос­то­рож­ность по­ин­те­ре­со­вать­ся у де­вуш­ки, мож­но ли сок­ра­тить ту­да путь, прой­дя вдоль рес­тав­ри­ру­е­мо­го зда­ния му­зея Ту­ма­ня­на; воп­рос я за­дал рис­ко­ван­но – пос­ре­ди пе­ше­ход­но­го пе­ре­хо­да, ког­да на трид­цать се­кунд за­зе­ле­нел глаз све­то­фо­ра, но де­вуш­ка мг­но­вен­но по­ме­ня­ла нап­рав­ле­ние дви­же­ния и про­во­ди­ла нас до ис­ко­мо­го мес­та. Из­ъяс­ня­лась она прек­рас­ным русс­ким язы­ком, пос­коль­ку ро­ди­лась и до не­дав­не­го вре­ме­ни жи­ла в Моск­ве. От­зыв­чи­ва­я, доб­ро­сер­деч­ная кра­са­ви­ца Ана­ит.

И сно­ва – о то­по­ни­мах. Ули­цы и пло­ща­ди но­сят име­на де­я­те­лей куль­ту­ры, по­нят­но, преж­де все­го – ар­мянс­кой. Кар­ту го­ро­да, ко­то­рый на 29 лет стар­ше Ри­ма, чи­та­ешь, слов­но кон­ьяк пьёшь. Или баль­зам. Прос­пект Мес­ро­па Маш­то­ца, Са­ят-Но­ва, ули­ца Ха­ча­ту­ра Або­вя­на, Ара­ма Ха­ча­ту­ря­на, Ова­не­са Ту­ма­ня­на и, к мо­ей осо­бой ра­дос­ти, Ми­на­са Аве­ти­ся­на. К со­жа­ле­ни­ю, квар­ти­ру-музей Аве­ти­ся­на, в ко­то­рой, как расс­ка­зы­ва­ют, но­во­год­ней ноч­ью 1972 го­да сго­ре­ли пол­то­ры сот­ни луч­ших кар­тин жи­во­пис­ца, мы ра­зыс­кать не ус­пе­ли. В сле­ду­ю­щий раз – обя­за­тель­но. К сло­ву, об уз­ких тро­ту­а­рах: в 1975-м это­го ге­ния ар­мянс­кой жи­во­пи­си имен­но на тро­ту­а­ре нас­мерть сбил ав­то­мо­биль.

П­рос­пект Маш­то­ца, бу­ду­чи глав­ной ма­гист­рал­ью сто­ли­цы, ши­ри­ной и не­у­ю­том не пу­га­ет. По не­му впол­не мож­но про­гу­ли­вать­ся, нес­мот­ря на оби­лие про­хо­жих. Мы по­си­де­ли на ла­воч­ке в ск­ве­ри­ке меж­ду Опер­ным те­ат­ром и Кон­сер­ва­то­ри­ей – в ви­ду па­мят­ни­ка ос­леп­ше­му от го­ря ком­по­зи­то­ру Ко­ми­та­су (нас­то­я­щее имя Со­го­мон Со­го­мо­нян). И ск­вер, и Ере­ванс­кая го­су­дарст­вен­ная кон­сер­ва­то­рия но­сят его имя. По за­мыс­лу скульп­то­ра Ара Ару­тю­ня­на, оди­но­кий Ко­ми­тас си­дит, от­ки­нув­шись, на ст­во­ле аб­ри­ко­со­во­го де­ре­ва, слов­но оли­цет­во­ряя те боль и грусть, что соп­ро­вож­да­ли Вар­да­пе­та – так на­зы­ва­ет­ся ар­мянс­кий мо­нах-п­ро­по­вед­ник – всю его жизнь. 

Аб­ри­кос в Ар­ме­нии – з­нак не толь­ко бла­го­де­тель­ной при­ро­ды, но и раз­ви­тия куль­ту­ры. По­то­му в Ере­ва­не вру­ча­ют в наг­ра­ду «Зо­ло­той аб­ри­кос», а не «­Зо­ло­тую паль­мо­вую ветвь», как в Кан­нах. Счи­та­ет­ся, что аб­ри­кос по­пал в Ев­ро­пу из Ки­тая че­рез Ар­ме­ни­ю. Его ар­мянс­кое про­ис­хож­де­ние подт­верж­да­ет­ся ла­тинс­ким наз­ва­ни­ем «Prunus armeniaca». Цвет аб­ри­ко­са предс­тав­лен на ар­мянс­ком го­су­дарст­вен­ном фла­ге. 

В Ар­ме­нии аб­ри­кос – боль­ше чем прос­то фрукт; это ­сим­вол ст­ра­ны и её на­ро­да. А иной мо­ло­дой по­эт ус­мат­ри­ва­ет в этом ди­во-п­ло­де ск­ры­тую до по­ры все­лен­ну­ю; моя шест­над­ца­ти­лет­няя дочь в са­мом на­ча­ле Трет­ье­го ты­ся­че­ле­тия от Рож­дест­ва Хрис­то­ва в сти­хот­во­ре­нии «Аб­ри­кос» да­ла та­кой об­раз: 

…Б­рыз­нул сок и сла­дост­ью от­час­ти

Сд­ви­нул при­кус в лип­кий пе­ре­кос.

­Вот твоё оран­же­вое счаст­ье –

­Пе­рес­пе­лый кос­мос, аб­ри­кос.

С­руб­лен­ный аб­ри­кос в па­мят­ни­ке Ко­ми­та­су чи­та­ет­ся как об­раз ар­мянс­ко­го на­ро­да, пост­ра­дав­ше­го от ст­раш­ной рез­ни, учи­нён­ной тур­ка­ми в 1915 го­ду. Воп­ло­щён­ная в ме­тал­ле пот­ря­са­ю­щая ком­по­зи­ция ста­ла пос­лед­ней ра­бо­той та­лант­ли­во­го ва­я­те­ля.

­Гу­ляя по прос­пек­ту Маш­то­ца, сле­ду­ет неп­ре­мен­но зай­ти в зна­ме­ни­тую пон­чи­ко­ву­ю, уже мно­го лет весь­ма по­пу­ляр­ную у ере­ван­цев всех воз­рас­тов. Сю­да при­хо­дят сем­ья­ми, сту­ден­чес­ки­ми стай­ка­ми, при­хо­дят под­руж­ки – по­го­во­рить, по­ла­ко­мить­ся пон­чи­ка­ми, на­чи­нён­ны­ми клуб­ни­кой, ва­нил­ью, шо­ко­лад­ным кре­мом и, ко­неч­но, изо­биль­но пок­ры­ты­ми са­хар­ной пуд­рой. Не­ко­то­рые слас­тё­ны «­по­ли­ру­ют» пон­чи­ки мо­ро­же­ным. Мо­ло­дой Вер­ги­лий и нас при­вёл в пон­чи­ко­вый рай. 

По­ра к Па­рад­жа­но­ву

«­Во имя Кра­со­ты, и боль­ше ни во чьё…» – ст­ро­ка Бо­ри­са Чи­чи­ба­би­на, по­э­та, жив­ше­го и умер­ше­го в Харь­ко­ве. И мы пом­ним, что Кра­со­та – од­на из Гос­под­них ипос­та­сей. Вс­пом­ним и Мо­цар­та, ко­то­рый в од­ной из «­Ма­лень­ких тра­ге­дий» Пуш­ки­на поч­ти ми­мо­хо­дом, как бы по ка­са­тель­ной, де­ла­ет ск­ри­жаль­ное приз­на­ние про «изб­ран­ных, счаст­лив­цев празд­ных, / Пре­неб­ре­га­ю­щих през­рен­ной поль­зой, / Еди­но­го прек­рас­но­го жре­цов».

­По­нят­но, что приш­ла по­ра отп­рав­лять­ся в гос­ти к Па­рад­жа­но­ву. Ины­ми сло­ва­ми, в Дом-му­зей вы­да­ю­ще­го­ся ки­но­ре­жис­сё­ра. Бла­го, ид­ти бы­ло не­да­ле­ко, под гор­ку, по ули­це Сар­ья­на, с по­во­ро­том на ули­цу Ле­о, в ви­ду но­вых вы­со­чен­ных до­мов и ста­рых пус­тых ла­чуг, жду­щих сво­е­го ско­ро­го сно­са. Лео – ли­те­ра­тур­ный псев­до­ним ис­то­ри­ка, про­фес­со­ра Ере­ванс­ко­го уни­вер­си­те­та Ара­ке­ла Ба­ба­ха­ня­на.

­Дом Па­рад­жа­но­ва сто­ит на вы­со­ком об­ры­ве над ре­кой Раз­дан. Ру­че­ёк Раз­да­на поч­ти не ви­ден, за три ты­щи лет он из­ряд­но сжал­ся, и с об­ры­ва, пря­мо под но­га­ми, отк­ры­ва­ет­ся вид на «к­ру­ты­е» вы­сот­ные но­вост­рой­ки, а вда­ли – на хол­мы го­ро­да, ос­но­ван­но­го в 782 году до Рож­дест­ва Хрис­то­ва (!). Да, реч­ку мы не уви­де­ли, за­то уви­де­ли, как пе­рест­ра­и­ва­ет­ся го­лу­бая ча­ша ста­ди­о­на «­Раз­дан», па­мят­но­го с тех вре­мён, ког­да клуб «А­ра­рат», ве­до­мый не­пов­то­ри­мым ка­пи­та­ном Хо­ре­ном Ога­не­ся­ном, все­со­юз­но лю­би­мой «де­сят­кой», вы­иг­ры­вал Чем­пи­о­нат и дваж­ды Ку­бок СССР по фут­бо­лу.

­Дом тих и при­вет­лив. И пок­лон­ни­ки твор­чест­ва ге­ния сю­да при­те­ка­ют со все­го ми­ра – ти­хи­е, куль­тур­ны­е, ин­тел­ли­гент­ны­е, при­ве­ча­е­мые ра­душ­ны­ми хра­ни­тель­ни­ца­ми му­зе­я. Экс­по­зи­ци­я, рас­по­ло­жен­ная на обо­их эта­жах му­зе­я, предс­тав­ля­ет со­бой до­воль­но плот­но соб­ран­ную и ве­ли­ко­леп­но ском­по­но­ван­ную кол­лек­цию ше­дев­ров ху­дож­ни­ка, а так­же одежд и пред­ме­тов бы­та, ко­то­рые то­же яв­ля­ют­ся ар­те­фак­та­ми. По­хо­же, всё, на что па­дал взг­ляд и к че­му при­ка­са­лись ру­ки хо­зя­и­на до­ма, прев­ра­ща­лось в ар­те­факт. Ху­до­жест­вен­ный ге­ний Сар­ги­са Ов­се­по­ви­ча Па­рад­жа­ня­на, ко­то­ро­го мы зна­ем как Сер­гея Ио­си­фо­ви­ча Па­рад­жа­но­ва, лю­бую час­тич­ку бы­та, ес­ли не бы­ти­я, да­же до­бы­тую из му­сор­но­го вед­ра или на свал­ке, ст­ре­мил­ся по­доб­но де­ми­ур­гу прев­ра­тить – и поч­ти не­из­мен­но прев­ра­щал – в Прек­рас­но­е, в вы­со­кий кар­на­вал бы­ти­я.

Ког­да я вы­шел во внут­рен­ний му­зей­ный дво­рик и при­сел на цве­тас­тый сун­дук у оди­но­ко­го вет­вис­то­го аб­ри­ко­са, на фо­не па­рад­жа­новс­ко­го пан­но из цвет­но­го тём­но­го (бу­ты­лоч­но­го?) стек­ла, по­я­вив­ша­я­ся «в про­ё­ме смут­но­го ок­на» сот­руд­ни­ца му­зея по­шу­ти­ла: «­Вы по­хо­жи на Па­рад­жа­но­ва». Я от­ве­тил: «Я его пле­мян­ник». 

6,7 ап­ре­ля 2025 г., Бла­го­ве­ще­ни­е