Карине Ходикян «Эстер»
Драматург, прозаик, публицист, сценарист, переводчик. Основатель и редактор журнала «Драматургия» (с 2000 г.), редактор «Литературной газеты». Лауреат государственной премии (1999) за сборник «Пьесы». Произведения переведены на русский, английский, немецкий, персидский, греческий, шведский. Пьесы ставились в Германии, России, Болгарии. Автор 13 книг.
ЭСТЕР
Перевела Арус Смбатян*Знала точно за мгновение перед пробуждением: едва открою глаза, как забудется и сон, и этот момент, когда мне говорится нечто очень важное, что я не должна забыть, должна сохранить в памяти хотя бы в этот раз.
Разомкнула веки, и полоска света, пробившись в незаметный для глаза, но достаточный для острого солнечного луча просвет между шторами, стер сон вчистую. Смирившись, вот уже в который раз послала подальше собственную персону и годы назад данный самой себе наказ, что бы ни случилось, не запоминать привидевшееся во сне. Посмотрела на часы. Проснулась на семь минут раньше будильника. С удовольствием повернулась на другой бок, легла в позе «зародыша», как советует моя всё знающая соседка, и застыла на семь – нет, уже на шесть минут – не думая ни о чем. Это я умею. Давно научилась управлять собой: в самые жаркие минуты совещания «отключаюсь», и пусть хоть кто-нибудь догадается, что решение мной уже принято, вопрос для меня закрыт, и я занята составлением плана следующего собрания… Встала вместе с будильником (а было время – выпрыгивала из постели), привычным движением нажала на нужную кнопку пульта – новости Би-Би-Си (а было время – нажимала на кнопку магнитофона и пару минут танцевала, обычно под «Распутина» Бони-М).
– Что-то частенько стала ты делать экскурсы в прошлое, к добру ли? – так начался первый диалог дня с самой собой, – может, найдешь время и…
– И что? – ухмыльнулась сама себе, устремляясь на кухню.
– Покопаешься в себе.
– И без копания знаю, – фыркнула на себя, поставила кофе и – бегом в ванную.
– Мне бы твоя беспочвенная самоуверенность.
– А не давала бы взаймы, – ужалила себя, подоспев к кофе в тот самый момент, когда он собирался убежать. – Доброе утро, – привычно улыбнувшись, привычно подставила щеку мужу, – как спалось?
Издав глубокомысленное «э-эх!» Авет распахнул окно.
Июньский воздух ворвался на кухню вместе с шумом пробуждающегося города.
– Мам, не забыла про обещание? – Нушик до умопомрачения хороша – то ли еще спит, то ли уже проснулась, кудряшки – дыбом.
– Тысячу раз тебе говорила: в пижаме не появляйся на кухне! – отрезала, перекладывая яичницу в глубокую тарелку, а сама: «Чертовка! Вкусненькая какая в пижаме, так бы и съела».
– Мам?
«На нее посмотрите: губки надула, нос сморщила – стала еще вкуснее».
– Перестань мам-кать, и про обещание свое я не забыла, – сказала и пресекла дальнейшее, – вернусь из командировки, пойдем.
– Но когда это будет?.. Пап, скажи, ну, маме, пока она вернется из очередной командировки, лето кончится.
– Чего ждешь? Дочка задала тебе вопрос, – подвинула к нему чашку с кофе.
– Нуша моя, как же ты хорошо сказала: из очередной командировки, – широко улыбнувшись дочери, Авет старательно, ровнехоньким слоем наносит масло на хлеб, аж слюнки потекли.
– Пап, ты тоже, прям… только это, что ли, услышал? – демонстративный протестный вздох доносится из коридора. – А кому-то безумно повезло с родителями, – дверь в ванную захлопнулась громче положенного.
Взяла из рук Авета хлеб с ровным миллиметровым слоем масла, смачно надкусила и, в ответ на его довольную улыбку, мол, оценила старания! – проговариваю:
– Думала, претензии ко мне только у Нушик.
– С чего такой вывод? – намазывает масло на второй ломтик.
– Только ведь сказал.
– Всего лишь зафиксировал. Или сказанное ею расходится с действительностью?
Не хочется отвечать; это, скорее, тема для завершения дня. Молчание воспринимает как знак согласия. В принципе, я не против; сидим, жуем, наслаждаясь сомнительным покоем семейного завтрака. Вглядываюсь в становящуюся день ото дня более заметной седину на висках Авета и велю себе в ближайшие дни во что бы то ни стало пойти в парикмахерскую: седеющие виски облагораживают мужчину и вызывают жалость к женщине. Жалость – в лучшем случае. Если ограничишься злорадством пары дамочек в управлении, скажи спасибо – не знаю, кому. Авет смотрит вопросительно. Должно быть, взгляд задержался на нем дольше, чем следовало.
– Пап, поедем в молл, купим тот топ, потом зайдем в кафе, поотрываемся, – прислонившись к двери, Нушик взглядом гипнотизирует отца.
«Чертовка, как она умеет обращать все к собственной выгоде!» – мысленно восхищаюсь и:
– Прекрасная мысль, обеими руками «за», – смотрю на Авета, мол, мяч на твоей стороне.
– Надо подумать, – Авет неспешно подобрал мяч и швырнул в никуда. – Когда едешь? – спрашивает уже из коридора.
– Завтра, – быстренько складываю грязную посуду в посудомойку, – в полдень, – смотрю на сидящую за столом Нушик. – Солнышко, сегодня, правда, никак не получится.
– Угу, – буркнула дочка, вяло ковыряясь вилкой в яичнице, – работа, главное – работа…
Потом начинается день; краткая планерка, в ходе которой начальник управления успевает-таки намекнуть на темные стороны обсуждаемого проекта. Присутствующие делают вид, будто не слышат, но я-то знаю: стоит только разойтись по рабочим местам, как сразу же начнут подробно, не без удовольствия обсуждать ситуацию и в итоге ломовой лошадкой очередной – слово дня: «очередной» – сделки назначат меня.
«Но погоди, – возразила себе, – они-то в чем виноваты? Вина твоя. Возьми и скажи им как-нибудь: не добром помянутые коллеги, я всего лишь утверждаю проект, получателей видимых и невидимых доходов от него ищите в другом месте».
– А раз так, помалкивай и продолжай играть по их правилам, – проговорила вполголоса и, поймав брошенный на меня украдкой взгляд референта, – нет, ничего, – успокоила ее, – это я с собой… – и осеклась! Сказала б «говорю», оформила б заявку в сумасшедшие.
– Хватит вам самоедничать, г-жа Эстер, лучше меня знаете: нервные клетки не восстанавливаются, – не стала уточнять, что конкретно имеет в виду, но…
Но сказанное девушкой было до того неожиданно, что за весь –год? – за чуть более года работы с ней я впервые пригляделась к ней. Что она подумала? И оказывается, думает – она, кого я считала всего лишь исполнителем приказов.
– Извините, – в замешательстве повернулась, готовая убежать.
– Нунэ, – девушка застыла, – присядь-ка.
Видно было, какого труда ей стоило вернуться, пододвинуть стул, сесть. Придав голосу мягкость, на которую я только была способна, поинтересовалась:
– Когда вступительные начинаются?
Даже не скрывает изумления:
– На следующей неделе.
– Всю эту неделю не приходи на работу, готовься… И за пару дней перед каждым экзаменом тоже не надо приходить, только предупреждай заранее, – и не даю ей опомниться, – вызови Аракелян.
Пробегая глазами лежащую на столе служебную записку, уловила ее взгляд. Хм! Столько удивления в одном месте давно не доводилось видеть.
За пять минут до перерыва в кабинет влетела Лусинэ.
– Принесла, г-жа Эстер.
– Что? – спросила невпопад: в уме прикидывала, получится ли сегодня вечером пойти с Нушик в молл – как это она сказала? – поотрываться.
– Ваш билет, – Лусинэ положила на стол продолговатую голубоватую книжечку.
– Да, спасибо, – не потрудившись заглянуть в нее, сунула в сумку. Успеем завтра до отъезда наметить план встречи директоров, скажем, – ткнула пальцем в свободный день в календаре, – на следующую пятницу?
– Успеем, – с неизменной готовностью ответила она и, – как «завтра»?!
– То есть, – подняла, наконец, глаза на Лусинэ.
– Вы… ваш самолет не сегодня? Вот приказ.
Прежде чем взять в руки приказ, встала, подошла к окну. А зачем? Ну, скажем, чтоб не выдать смятения.
– Сегодня – когда? – благо голос не выдал напряжения.
– В 18:40. До вылета – пять часов, – и с нескрываемым ужасом, – успеете?
– Значит так: директоров пригласишь в пятницу, во второй половине, – оставила вопрос без ответа, ибо сама не была уверена, успею ли.
Сорок минут спустя упаковывала чемодан. А что там было упаковывать?! Командировочная «амуниция» вместе с косметикой и всем прочим всегда наготове. Одежда для деловых встреч, банкетов, культурных мероприятий, прогулок по городу, шопинга (если и когда время позволяет) выбиралась по принципу: не мнется, занимает мало места. Ну и, конечно, единственная дорогостоящая пара моих удобных, изящных туфель на высоком.
Авету позвонила уже из машины; вроде и не удивился моему неожиданному отъезду. Когда дала отбой, мелькнуло: обрадовался, что ли? Но не успела переварить подозрение, пальцы набирали номер Нушик.
– Мам, только ты можешь в момент взять и, как только скажут, махнуть на другой конец света. Прямо как растворимый кофе, всегда готова! – Короткая пауза. – Если устроишь так, чтоб вернуться на денек раньше, может, успеем пойти в молл… Счастливого пути!
Иронизирует? Вряд ли, а впрочем – кто знает?
В зеркале улыбается Арман.
– Сама не знаю, как получилось. Оказалось, вылетаю сегодня, – водитель – единственный в учреждении, с кем могу делиться.
– Вообще когда Лусинэ сказала…
– Когда сказала? – прервала грубовато. Ну знаете, если только эта Лусинэ сболтнула, что и как все было, ей несдобровать, получит свое сполна! Не хватает только, чтоб по отделу поползли слухи о раннем склерозе.
– Когда к вам заходила, – слегка смутившийся моим тоном Арман поспешил прояснить ситуацию. – Я в приемной был, сразу тогда подумал, что здесь что-то не так, а то вы бы с чемоданом приехали на работу.
– Оказывается, могу забыть, вернее, начала забывать. А не рано? – спросила чуть кокетливо, приправив толикой сарказма.
– Вряд ли, – то ли не понял, то ли не захотел принять самоиронии. – Наверняка в отделе проглядели. Чтоб вы – и что-нибудь забыли или напутали?! – В зеркале – широкая улыбка. – Вас встречаю?..
– В воскресенье ночью, – достала билет, сверилась, – в 4:50 посадка, – небрежным движением положила билет обратно в сумку и закрыла глаза.
В самолет поднялась одной из последних и, когда табло погасло и пассажирам было разрешено свободно передвигаться, вытянула шею, огляделась: из членов делегации ни один не попал в поле зрения. Впрочем, не удивилась: поскольку сама принципиально не летаю бизнес-классом, решила, что они расположились в переднем салоне и наслаждаются прелестями высококлассного обслуживания. Ну и ладно, встретимся в транзитной зоне. Достала из сумки замшевые очки-маску, воротник-подушечку. Каждый раз, надувая, вспоминаю, как в детстве с братом надували принесенные папой разноцветные шарики к завтрашнему параду. Артак… заставила себя не думать о нем. Подушечка удобно легла на нужное место, постоянная ноющая боль в области шеи ослабла. За маской скрылась от мира, договорилась с собой: три часа – никаких мыслей, пообещала все обдумать во время завтрашнего и последующих долгих и нудных совещаний и заседаний, и заснула – единственное средство избавиться от осадка бессонницы прошлой ночи.
– Извините, но… – девушка-регистратор в транзитной зоне недоуменно всматривается в билет.
– Да? Есть проблема? – спросила машинально, окидывая взглядом зал. Знакомых лиц как не было, так и нет.
– Ваш рейс…
Чего она мямлит? Что высмотрела в этом чертовом билете?
– Ваш рейс завтра, – сказала и смотрит. Издевается, что ли?
– Дайте взглянуть, – с каких пор движения стали резкими, требовательными, голос – строгим, официальным?.. Года ведь не прошло, а посмотреть со стороны – деловая женщина, business woman, коей не пристало ошибаться.
Продолжая самоедствовать, стала изучать билет, дошла до нужной строчки… Едва сдержалась, чтоб непристойное слово не прозвучало во всеуслышание. Так вот почему ни в Звартноце, ни в самолете никого из делегации не встретила. И сейчас их не вижу в зале. Боковым зрением заметила, что позади меня люди дожидаются очереди, улыбнулась смотрящей на меня уже сочувствующим взглядом сотруднице службы регистрации, показалось, мало – одарила ее широкой улыбкой, получила в ответ такую же и обернулась к стоящему за мной:
– Прошу.
«Ну, Лусик, бесценная моя, ты и представить себе не можешь, что тебя ждет! Целый день ведь псу под хвост, сколько всего успела бы сделать… Но постой, положим, они там всем отделом дебилы, а ты-то что? Хоть раз бы взглянула, ну… Нашла в телефоне номера посольства. Позвоню, пускай приезжают, там сориентируемся… Но и ты хороша, мадам, могла бы проверить, что тебе в руку-то сунули! Могла бы, но… очень уж неожиданно все было… А растерялась как! Скажите, пожалуйста, старость в дверь стучится, в днях недели начала путаться. Комплекс неполноценности поднял голову и заел тебя всю. И это в сорок два-то года, а когда пятьдесят стукнет, что тогда делать будешь? Уже делаешь: бедного парня чуть к стенке не припечатала… хорошо хоть, опытный водитель, сумел грубой лестью чуть-чуть притушить твои сомнения… А день как начала? Раньше выскакивала из постели, сейчас выползаешь, раньше танцевала, а теперь – «фи!» – сказала бы Нушик и была бы права. Ну все, найди укромный уголок, сядь и сосредоточься. Значит, позвонить в посольство, говоришь? Приедут, встретят, а дальше что? Если Лилит еще там, интересный вечер обеспечен… хорошенько расслабимся, вдоволь посплетничаем, поделимся новостями: кто, кого, когда и за что… Мешала снующим взад-вперед пассажирам, подошла к свободному креслу. Нет, лучше Наринэ позвоню, родная племянница как-никак, а сколько лет по телефону только общаемся, да и то от случая к случаю… Уточню адрес, по дороге заскочу в магазин… вся ночь – ну, часть ночи – еще впереди, посидим, повспоминаем… столько всего есть вспомнить.
– Такси надо? – спрашивает женщина среднеазиатской наружности на ломаном русском, но при этом весьма деловито.
– Нет, спасибо, – и не смогла не спросить, – а таксист – вы? – Вот уж действительно прогресс налицо!
– Я уборщица тут, – развеяла сомнения, – но могу надежным ребятам сказать, – пытливо взглянула, – а ты осторожней будь, – и зашагала прочь, унося втиснутую в джинсы впечатляющую попу.
Был бы градус взбешенности пониже, расхохоталась бы. Стала набирать номер Наринэ. Рука повисла в воздухе.
Не хочу. Идти никуда не хочу, видеться ни с кем не хочу. Осмотрелась вокруг и как будто только сейчас увидела зал ожидания. Походила, толкая впереди чемодан на колесиках. С каждым шагом недавние тревоги и волнения таяли, уступая место овладевавшему мной чувству непривычной легкости. Я свободна двадцать четыре часа, одна, среди людей, которые не знают меня и которых не знаю я и не хочу знать… Никуда я не пойду, останусь здесь, да, прямо в зале ожидания. Как проведу эти часы – даже гадать не стану, но то, что я так хочу… Впрочем, сама не знаю, чего я хочу, и это кайф…
Два часа ночи. Людской поток не очень заметно, но поредел. Окна во всю стену открывали вид на летное поле с взлетающими и идущими на посадку самолетами. Села, положила чемодан и сумку на свободное сиденье рядом. Наблюдая за мигающими огнями, пытаюсь разобраться, почему я здесь и что я здесь делаю. Похоже на побег? Но от чего или от кого? Тут вспомнила, что после посадки Авету SMS отправила, но что должна была и позвонить, забыла. Достала телефон. Часы на экране протрезвили: домашние наверняка спят. Полегчало: пускай спят, не стану будить, ночные звонки вообще сильно тревожат… Нет, со мной определенно что-то происходит. Но что?
– Ну хватит в прятки играть! – проснулась та, другая, – слабό признаться, что причина в сделанных тобой по дороге в аэропорт звонках? Да, в них: в граничащем с безразличием удивлении Нушик и весьма сомнительной похвалой. А Авет? Не удосужился даже спросить, как случилось, что планы изменились, хоть поинтересовался бы, успела заехать за чемоданом, не опаздываю ли на рейс. Но это мелочи, осадок с примесью досадных сомнений остался от его интонации. Его и впрямь обрадовал мой поспешный отъезд? Или нервы мои сдавать стали?
– Можно? Извините, что беспокою, но других свободных мест нет, – в голосе только просьба и извинение, за что?
Стоявшая передо мной женщина взглядом показала на соседнее сиденье. Ах, да, чемодан и дорожная сумка! Спустила на пол чемодан, сумку поместила рядом, закрыла глаза. Ощущение, что есть я, самолеты и успешно продвигающийся под их неслышный рев очередной сеанс самокопания-самопоедания, улетучилось. С закрытыми глазами угадывала движения соседки: села, обдав легким запахом пота, поднялась, пытается, наверно, полотняную сумку под скамейку запихнуть, глухо звякнуло что-то стеклянное, укладывает какие-то шуршащие предметы, упал то ли пакет то ли сверточек, минуту-другую занялась им. Стихло. Опустилась в кресло, поерзала на месте, уселась, глубоко вздохнула. «Посижу немного, потом можно будет встать походить, поискать где поспокойнее», – решила про себя и открыла глаза. Женщина, подперев рукой подбородок, смотрела на меня. Мой взгляд ее ничуть не смутил, продолжала смотреть, но уже с улыбкой.
– Знала, что не спите, но веки не вздрагивали.
– И… что?
– У меня так не получается.
Курносый нос, светлые, пшеничного оттенка волосы, голубые глаза, светло-коричневые брови. Косметики и следа нет, одежда – среднестатистическая, обувь – прошлого века.
– Почему не получается?
– Стоит только закрыть глаза – засыпаю и сплю, пока не разбудят.
– Любите поспать?
– Нет, устаю очень: огород, хозяйство, куры-кролики.
Протянутая было к чемодану моя рука – намеревалась ведь уйти – сама отдернулась.
– Куры-кролики, – повторила, – немало.
– Хрюша с поросятами, три козы – они только чего стоят! – улыбнулась, – с норовом, правда, но их сыр! Алена моя – она здесь на ветеринара учится – очень их сыр любит, как было не взять ей?! А она – мам, не привози больше, запах на всю комнату стоит! Вернусь, говорит, вдоволь этого сыра наемся в нашей Ялгубе.
– Ялгубе? – закинула ногу на ногу: беседа обещала быть увлекательной.
– Деревня наша, на берегу Онеги.
– Озера Онега? – откуда я знала об этом недосягаемо далеком озере? Из книг или из кино – без разницы, но… появившаяся рядом со мной женщина живет на берегу этого озера?!
– Ага, на берегу Онеги, но мне сначала в Петрозаводск лететь, а там не принимают. Говорят, туман сильный. А вы?
– Командировка… Неважно. На берегу Онеги, говорите? Прямо-таки на берегу? Представляю, красота какая, – направила беседу в интересующее меня русло.
– С нашего балкона озеро – как на ладони, – сказала, метнула изучающий взгляд, видимо, прояснила кое-что для себя и продолжила самым дружелюбным тоном. – Красота – не то слово, ну, мы северяне, природа у нас суровая, но озеро – в течение всего года оно что ни день, то другое.
Последовала пауза. Сморщила лоб, рассеянно погрызла ноготь.
– Знаете, вот спросили о красоте, как будто только сейчас поняла, оценила, какое оно красивое… Времени нет по сторонам-то глядеть: дом, дети, хозяйство.
– И лес есть? – с удивлением почувствовала, что эта женщина своим простодушным рассказом оттеснила на задний план мои недавние треволнения.
– А то как же?! Лес, грибы, брусника, рыба под носом шмыгает. Поспевай только всем этим добром на зиму запастись. Кто дома-то, – произнесла гладенько, без вопросительной интонации, так что я стала оглядываться. – О ваших домашний спрашиваю.
– Муж, дочь.
– А у нас пятеро: четыре мальчика и Алена моя. Старший собирается нас дедушкой-бабушкой сделать, дай-то Бог, – наскоро перекрестилась, – остальные трое тоже гуськом стоят, только успевай на ноги поставить. Кастрюля наша – во! – широко раскрыла руки, улыбнулась. – Сказала и проголодалась, – порылась в одной из сумок и, – попозже, расхотелось. Сперва я подумала, француженка вы. Про себя решила, если не ответит на вопрос мой, повернусь и уйду, но вы… откуда будете?
– Из Армении.
– А-а-а, – протянула неопределенно; познания собеседницы о моей стране явно минимальны. – По географии в школе не больно сильна была, – виновато взглянула.
– Озеро зимой замерзает? – поспешила переключить беседу на близкую ей тему.
– Еще как замерзает! – оживилась, лицо расцвело мечтательной улыбкой. – Лед под снегом – что зеркало. Укутайся в шубу из овчины, садись в сани и несись себе до другого берега и обратно сколько душе угодно. Правда, ветер до костей пробирает, да и лицо на морозе гореть начинает.
Замолкла, и только я решила, что уже выговорилась:
– Вот о чем спросить хочу, только не сердитесь.
– И не подумаю, – удалось скрыть удивление.
– Сколько вам лет?
– Сорок два, – и не вспомнить, когда в последний раз о возрасте спрашивали, сама только недавно о нем вспомнила.
– Мне – сорок один, осенью исполнится. – Подперла рукой подбородок, изучает, не могу разгадать взгляд. – Со стороны подумают, мама с дочкой сидят. Дочка – вы.
Неожиданный поворот – и у меня нет права на ошибку:
– А не выпить ли нам кофе? – нарочито потянулась, – меня Эстер зовут.
– Мария.
– Пошли.
– Куда?
– В кафе.
– У меня с собой еда есть. Алена моя пирожочки положила из булочной напротив.
– Московской выпечкой домашних угостите, – сделав вид, будто не замечаю ее замешательства, поднялась, взялась за ручку чемодана. – После часа беседы знакомство следует отметить кофейным брудершафтом.
Поймав взгляд вконец смутившейся Марии, объяснила:
– Чокнемся кофейными чашками и… я угощаю, и не вздумайте отказаться.
– Чокнемся кофейными чашками и… что? – выспрашивала Мария, с трудом вытаскивая из-под кресла сумку.
– Поцелуемся, – подтолкнула застывшую на месте Марию, – если дело до шампанского дойдет.
– Останься я в Москве еще пару дней, оглохла бы. Не смейтесь. Общежитие дочери не скажу, что в центре, но шум все двадцать четыре часа в сутки! Гомон голосов, гул машин не смолкал и глубокой ночью. Какое там?!
Подперев, как Мария, подбородок ладонью, вся превратилась в слух. Она продолжала:
– То ли дело у нас: утром проснусь ни свет ни заря – тишина, слышно, как сердце бьется. Оденусь, выйду – петух наш вовсю заливается. Голосист – не то слово. Очень июнь месяц люблю, лето вообще люблю: встала, накинула легонькое платьице, вышла босиком во двор, прошлась по росистой траве, поеживаясь от прохлады… А уж когда птички запоют… не сильно в них разбираюсь, но воробышка от синички отличу.
Собеседница моя отрывает от творожника очередной кусок и окунает в сметану с таким изяществом, что оставшиеся невостребованными ножик с вилкой невольно смиряются с поражением. Жует медленно, после каждого кусочка старательно вытирает пальцы салфеткой и переходит к следующему.
– Алена моя повела меня в воскресенье в кафе, погуляли по Арбату. Я не могла глаз отвести от зданий, а Алена моя – от витрин. Кивнула на маленькую такую блузочку, говорит, пятьдесят долларов стоит; и туфли видела – за несколько сот долларов, не помню точно, сколько… Понимаю, молодая, приодеться охота, а Москва… Слишком уж нещадный город… дочь моя хороша собой, ростом, фигурой… Мы с отцом на славу постарались, – стыдливо хохотнула. – Так бы у нас в деревне сказали. А вот приодеться… – кусок творожника повис в воздухе, углубилась в мысли.
Боюсь шелохнуться, чтоб не помешать Марии, хочется слушать ее дальше.
– Мой Егор рукастый, сколько на руке пальцев, столькими ремеслами владеет, копейку в дом принесет, слава Богу, живем не хуже других, но… Дочке каждый месяц когда тысячу, когда две пошлем – как получится. Думали, со стипендией-то по-человечески жить будет. А приехала… куда там, – махнула рукой, отодвинула тарелку. – Вы меня извините, завелась и вас брюзжание свое слушать заставляю. Нет, – не дала мне возразить, – по жизни я веселая, когда хлопочу по хозяйству, все время напеваю что-то. А как в лес пойду, да поглубже, где поляна, земляники там – море, так там во весь голос распеваюсь. На свадьбе сына больше всех я танцевала, – и сразу, – о себе немного расскажите.
– Расскажу. Что рассказать?
– Точно на должности, людьми руководите.
– Ну нет… Год тому назад преподавала. Я экономист, кандидат наук.
– Вот вы какая! – Мария не скрывала восхищения. – Ведь с самого начала поняла, что особенная.
– Нет, постой, – не заметила, как перешла на «ты». – дело не в этом. Предложили руководить огромным проектом. Согласилась.
– А не боязно было?
– То была не боязнь, а больше ужас перед ответственностью. В первое время после каждой подписи под документом полночи поедом себя ела… Потом привыкла.
– Муж, – Мария смотрит, не моргая.
– Муж входит в мое положение, сама понимаешь.
– Понимаю, ага, едешь на другой конец света, днями тебя нет дома, и не ревнует?
– Что? – я и вправду не поняла, о чем она.
– Ну да… не ревнует, видать… За двадцать пять лет в первый раз одной ехать пришлось, без него, так пока согласился – семь потов согнал. Говорю, мучитель ты этакий, дочь родную повидать еду, не чем-то там заниматься. Не хватало, говорит, чтоб еще и занималась. Перед дорогой затащил в сени, короче, как будто только-только свадьбу сыграли, – стыдливая улыбка никак не сочеталась с блеском в глазах. – И сегодня, чуть свет – звонит, всех на ноги поднял, говорит, жду, мол… Мне после Петрозаводска еще тридцать километров на автобусе ехать. Вдруг автобус опоздает, он ведь встречать придет. А тут, на тебе, самолет задерживается. Алена-то моя позвонила ему, предупредила насчет трех часов опоздания, а только что объявили, что ждать до шести надо. Боюсь, как бы эти природные условия мне боком не вышли… Мечется небось, места себе не находит, – в голосе вместе с волнением улавливалась и толика кокетства. – Ох, что же это я завелась-то так, не даю тебе слова сказать.
– Мария, не успею моргнуть, пятьдесят стукнет, о какой ревности может идти речь?
– Э не-е-е-т, как раз-таки такую, как ты, женщину – да-да, женщину, а не жену, – ревновать и надобно. Ты с головы до пят вся такая чистенькая, опрятненькая!
Давно так громко, во весь голос, не смеялась, да еще посреди ночи на все кафе. Спохватилась и резко перестала.
– И почему замолкла? – Мария как будто даже обиделась, – Подчиненных-то твоих здесь, кажись, нет, чтоб себя в рамках держать.
Ого! Вот так переход! Взяла себя в руки: не слишком ли я купилась на искренность этой провинциалки, возможно даже мнимую искренность?
– Кума наша тоже на должностях, общиной руководит, всегда подтянутая, кулаки наготове, – показала сжатую в кулак ладонь. – А то! С нашими пьянчугами надо держать ухо востро? Дашь полминуты слабину – сутки трезвыми не увидишь… И в гости придет, сидит вся этакая, не поест, не выпьет в свое удовольствие. Солнышко, я так тебя понимаю, – раскрыла кулак, протянула ко мне ладонь, погладила мою руку. – Знаешь, я всегда думала… Вот по телевизору ведь показывают таких как ты женщин, смотрю на них и думаю, Боже мой, из какого же теста они слеплены, что сумели мужчин, козлов этих чванливых, свое ни за что из рук не выпускающих, оттеснить и занять их место! А тут – нате, одна из таких сидит напротив, пьет со мной кофе и с ангельским терпением выслушивает мою трескотню… Дочка на кого похожа.
– На отца, наверно, – уже привыкшая к неожиданным перескокам Марии и вопросам без вопроса, вспомнила Нушик, прислонившуюся к косяку двери. Господи, и как это я не заметила, что она уже зрелая девушка?! Да, пятнадцати еще нет, но в современном мире некоторые в ее возрасте уже другой жизнью живут… А Нушик… Что я знаю о ней, помимо повседневной рутины: школа, занятия, плавание, в выходные – с подружками в кино или в театр?.. Эстер, ты можешь сказать, как и чем живет твоя дочь, когда она не рядом, да хоть в той же школе, на переменках, по дороге в бассейн? Ты не знаешь даже, первая любовь твоей дочери уже в прошлом, или ее еще не было.
– Эстер, – Мария положила подбородок на ладонь, смотрит. – Эстер – армянское имя?
– Еврейское, – почувствовала неожиданную теплоту к Марии за то, как она деликатно завуалировала неловкость от моего затянувшегося молчания. – Бабушку мою звали Ехисабет. Я была первой внучкой в нашем роду. Если б родился мальчик, назвали бы именем дедушки.
– Е-хи-са-бет? – с трудом выговорила русскоязычная Мария.
– Ага, но бабушка всю жизнь не любила и стеснялась своего имени, а во время очередного семейного застолья объявила, что не хочет, чтоб будущую внучку этим ее именем назвали. Скажу, что с ее стороны это был довольно великодушный шаг, мне это имя тоже не нравится. В свою очередь и отец сделал великодушный жест: выбрал близкое к Ехисабет имя Естер. Ну а я, когда подросла немного, стала настаивать, чтоб меня Эстер звали.
– А что оно значит? Я не просто так спрашиваю, всегда была любопытна до имен.
– Что? – застала врасплох: никогда в голову не приходило интересоваться происхождением моего имени. Достала телефон. Она не отрывала взгляда от моих привычно бегающих по клавиатуре пальцев. – Мария, ты чудо! А знаешь, почему ты чудо?
– Узна́ю, когда скажешь, и домашним своим расскажу, – она впервые засмеялась.
– Потому что никогда меня об этом не спрашивали, более того, сама никогда не интересовалась, – а ответы на запрос так и сыплются, и я, сама не знаю почему, читаю торжественно, с выражением, – имя моей бабушки – Естер, выбранное мной – Эстер. Оказывается, – взглянула я на Марию, – ты только послушай… В одном варианте – скрытная, в другом – вот, говорит – звезда! Кто бы мог подумать?! Есть и третий, – пробежала глазами, – неважно! – Выключила телефон, залпом опорожнила стакан с минералкой. – Ну, как тебе?
– Бабушка твоя мудрая была женщина, да и отец ей под стать.
– То есть?
– Ты нашла свое имя.
– Скрытная звезда?
– Звезда, которая вынуждена быть скрытной.
Вот она какая! Опять удивила: журчит себе, как ручеек, и вдруг как обрушится на голову девятым валом!
– Ну, Мария в объяснении не нуждается, по христианской традиции – владычица, так? – сказанное мной было лишь жалкой попыткой соответствовать.
– И ты думаешь, я нашла свое имя, – невопросительные вопросы этой женщины кого хочешь выведут из себя.
– Поимей совесть, Мария! Ревнивый муж, пятеро чудесных детей.
– А я слуга, самая обыкновенная домашняя прислуга, – глаза Марии блеснули предательской влагой. – Знаешь, о чем я мечтаю? Чтоб хоть раз, ложась спать, не подсчитывать, сколько в доме денег, сколько могу завтра потратить, достаточно ли припасено дров на зиму или надо прикупить – за счет куртки для одного из сыновей. И только недавно поняла, сообразила: моя доля такова. Прежде тешила себя надеждой, что вот-вот все изменится, полегчает, и надежда эта меня подстегивала, кидалась всюду, зря на мужа, бедного, давила, сама как пришибленная ходила. А как поняла – сразу на душе легко стало. Так уж Бог распорядился моей участью, и с этим надо жить и не отравлять жизнь себе и мужу. – Взяла в руку кофейную чашку, долго осматривала со всех сторон. – Здесь все в лучшем виде, даже чашка эта. Эта жизнь тоже по воле Господа, да не про нас она, – поставила чашку. – А дочка твоя ближе с отцом небось? Можешь не отвечать, это закон жизни. Имела бы сына, знала бы, что он твой. – Погрузилась в мысли, пауза затянулась, потом как будто от сна пробудилась. – Только одно в голове: как бы извернуться да денег отложить. Будет у Алены моей та блузочка, чего бы это ни стоило!
За окном медленно выполаскивалась темно-синяя мгла, рассвет незаметно подкрадывался к небосклону. Мы наблюдали за взлетом и посадкой самолетов; электронный диктор стал чаще нарушать сонную тишину зала ожидания. В ускоренном темпе объявлялись задержанные рейсы; толпа недоспавших пассажиров торопилaсь к выходам на посадку. Я и Мария больше молчали, хоть и было о чем говорить – обе это знали. Изредка обменивались взглядами, когда из мимо проходивших кто-то чем-то выделялся, и это что-то, отличное от других, мы с ней замечали одновременно и одинаково. Посмотрела на Марию краешком глаза: взгляд застыл в одной точке, мысленно что-то вычисляет или решает, шевеля губами. А может, молится.
– Мария, веришь в Бога?
– Как без веры жить-то? Наши церкви поразрушали все, но веру ведь не разрушишь. Молитв не знаю, а как войду в церковь – не так давно новую у нас построили – так там получается побеседовать с Богом. А ты?
– Верю, но чаще спорю с ним.
– Почему-то не удивляюсь, знала, что от тебя что-то этом роде услышу, – хитро улыбнулась. – Меня спросить, так чем человек обеспеченнее, тем меньше с Богом считается.
«Эх, Мария, Мария, для тебя я не просто обеспеченная, а чуть ли не в деньгах купаюсь. Не стану убеждать тебя в противном. Почему? Да потому, что это именно то, чего я хотела, всю жизнь хотела. Каждый драм считала, экономила, удивляясь собственной скупости, но в нужный момент спускала все до последнего, чтоб за спиной шептались и завидовали. И если скажу тебе, что одежда моя почти вся по сниженным ценам куплена, что переделываю, добавляю кое-какую деталь и придаю брендовый вид, что единственная моя дорогая покупка – это туфли, а их я так ношу, так за ними ухаживаю, что аж правнучке отпишу. А мои жемчуга, украшения – только опытный глаз распознает недорогую имитацию. Повезло мне еще и в том, что даже простая блузка видится на мне дорогой. Что ж, продолжу эту игру и сейчас. Впрочем, по сравнению с тобой мне и правда грех жаловаться».
– А третий, – прервала тишину очередным невопросительным вопросом.
– Что – третий?
– Третий вариант имени.
– Мария, ты меня поражаешь, говоришь об одном, думаешь о другом.
– Третий говорю. Уже знаешь мой характер. Ну?
– От имени богини Иштар, означает богиня, – проговорила без охоты, наблюдая за приземляющимся самолетом.
– Скрытная, звезда, богиня… не завидую тебе.
Не завидуешь? Почему? Знаю, если спрошу, Мария непременно ответит прямо и просто, без уверток, но – хочу ли я услышать ее ответ? Пожалуй, не хочу. И даже зная, что в дальнейшем не раз буду корить себя за это трусливое – да – трусливое и малодушное решение, все равно, не стану спрашивать. Если Мария вздумает высказаться, сделает это и так. Успела узнать ее хоть чуть-чуть. Сидит, откинувшись на спинку, закрыв глаза, всем своим видом давая понять, что ничего объяснять не собирается. Ну что ж, оставшаяся незнакомкой моя ночная знакомая, принимаю твое условие, помолчим. Одно мы с тобой знаем точно: эта встреча, эта многочасовая беседа наша не прошли впустую, нам обеим есть над чем задуматься.
Сколько времени просидели молча, затрудняюсь сказать.
«Начинается посадка на рейс Москва-Петрозаводск».
– Вот и все, – Мария открыла глаза, аппетитно потянулась, – часы-то как пролетели.
Я тем временем мысленно отложила из дорожных денег пятидесятидолларовую бумажку и в который уже раз готова была достать и протянуть ей со словами: «Алене от меня». Встали, смотрим друг на друга, улыбаемся. Вдруг она снимает с пальца кольцо:
– Дарю от души.
– Но… – растерялась я, – как… зачем…
– Вот, и ты уже без вопросительных заговорила, – рассмеялась, потом посерьезнела, – не обручальное это, не переживай.
Повисла пауза:
– Будешь смотреть и вспоминать.
Положила кольцо мне в ладонь, сложила пальцы в кулак, крепко сжала… и ушла. Шагала ровно, спокойно, как будто плыла в людском потоке, и я знала, что завтра вот так же выйдет во двор, за спиной – мирный сон домашних, под ногами – трава в росе, а проказливый петух заголосит и разбудит синицу, спящую в ветвях березы.
Моего отсутствия в самолете члены делегации даже не заметили. Направляясь в зону транзитных рейсов, я попросту присоединилась к ним. Позвонил Авет. Предупредила его, что в роуминге, когда прилечу и устроюсь, позвоню по Viber-у. Авет как будто и не слышал меня, спросил во второй, в третий раз:
– Когда вернешься?
– Что-то случилось? – встревожилась.
– Нет, я просто. Ну ладно, звони.
– Через пару часов, как только доеду до гостиницы.
– Нет, – отрезал Авет, – не надо, когда вернешься, тогда, – и отключил телефон.
Не сводя глаз с почерневшего экрана, поднялась по трапу, на входе в самолет машинально предъявила талон и, почувствовав на себе настороженно-испытующий взгляд бортпроводницы, сунула телефон в карман. Застегнув ремень, с такой поспешностью достала из сумки маску и воротник, что сосед не сумел скрыть удивления. Закрылась от мира. Мысли проносились в голове путаным роем, чувство необъяснимой тревоги вновь овладевало мной. Звонок Авета, его вопрос, неведомая Ялгуба, кольцо Марии, двадцать четыре часа, проведенные в аэропорту…
Было бы это кино, финал был бы потрясающим: во весь экран – вода, затем камера начинает подниматься, вода принимает очертания озера, виднеются берега, полоса леса вдали, деревянные избы и проселочная дорога, а по ней шагает – ну конечно – героиня. Оставив все позади, с нехитрой поклажей своей она возвращается в родимое пристанище.
А почему такой финал? Не был бы более естественен такой вариант? Машина мчится по пустынным улицам спящего города, останавливается у подъезда, героиня выходит, слышно эхо шагов по ступенькам, отпирает дверь. Тихо. Разувается, подкрадывается на цыпочках к одной двери, чуть-чуть приоткрывает – дочка спит с айпадом под боком. Улыбается, закрывает эту дверь, открывает соседнюю – муж спит, как всегда накрыв голову подушкой. Закрывает и эту дверь, улыбается, прислонившись к стене: «Наконец-то дома».
Что с тобой вообще происходит, мадам Эстер? Порывистым движением сняла маску, нажала на кнопку над головой: принесенная стюардессой вода была неприятно теплой. Впервые забыла взять с собой воду. Почти нетронутый стакан тут же вернула стюардессе, удостоившись ее досадливого взгляда, и отвернулась к иллюминатору. Исчезающее за горизонтом солнце постаралось на славу, окрасило скучившиеся облака во все вообразимые оттенки багрово-красного. Сморщила лоб, пытаясь вспомнить, когда в последний раз смотрела в иллюминатор. Год тому назад? Может, семь? А когда-то смотрела часами, не отрываясь, и не могла налюбоваться небесными видами. Мало было приятного и в самой мысли, и в пробудившемся от нее ощущении. Опустила пластиковую шторку – будет тебе восхищаться красотами неба! Уже было снова надела маску, как взгляд упал на кольцо. Сняла с пальца: вправленный в желтый металл белый янтарь неправильной формы, встречающийся, кстати, намного реже своего близнеца медового.
Когда Мария дала его мне, провожая взглядом ее удаляющуюся фигуру, я надела его на указательный левой руки. Пришлось в самый раз, но… рядом с ним колечко с малюсеньким бриллиантиком чистейшей воды выглядело как-то неуместно. Сняла, спрятала в кармашек сумки, не забыв защелкнуть замок. Сейчас на левой руке у меня было только кольцо Марии, и я никогда не пойму, почему эта женщина подарила мне свое единственное украшение. Думаю, что единственное, ибо не видела ни цепочки у нее на шее, ни сережек в ушах. Обручальное кольцо не в счет, это всего лишь некая форма долгового обязательства перед муженьком, страхование отправляющейся в дальнее путешествие жены от бог весть чего. О чем это говорила Мария, когда я отвечала на SMS Нушик? От дочурки ничего ведь не ускользнуло! Наверняка из соцсетей узнала, что мать все еще в Москве. Пришлось тут же придумать, что, мол, возникли неожиданные проблемы с руководством банка-партнера, вынуждена была отложить рейс. А когда закончила набирать и выключила телефон, услышала невопросительный вопрос Марии:
– Что обручального не носишь, понять можно, а это зачем, – взглядом показала на серебряное витое кольцо на большом пальце, работу одноклассника-ювелира.
– Просто нравится, – протянула к ней руку.
– Необычно как-то, – принялась с интересом разглядывать сережки, нить жемчуга, часы, – у тебя, должно быть, и малахитовая шкатулка есть, а в ней разная всякая красота, – мечтательно улыбнулась. – А мне понравилось. Я про то, что на большом пальце. Но сама носить ни за что не стану.
– Уверена? – решила подзадорить, – говоришь, нравится, но сама ни за что не станешь носить?
– Не стану, – с убийственным спокойствием подтвердила Мария, – и не спрашивай, не знаю почему, только чувствую – не мое это.
Сняла с пальца кольцо, протянула ей:
– И не примеришь?
Тут же надела обратно и спрятала руку: взгляд Марии был столь же недоступен пониманию, сколь и красноречив. Между нами повисло напряженное молчание. Чтоб чем-то занять себя, включила телефон и, несмотря на то, что уведомлений никаких не было, открыла почту, проверила – пусто. Потом только дала поиск и прочла: «Большой палец символизирует логику; тот, кто носит кольцо на большом пальце, может таким образом укрепить волю и набраться сил перед принятием сложных решений».
– Случилось что, – это Мария.
– А что?
– Напряглась как-то.
– Нет, проверила почту, новое письмо было, по работе.
Может и не поверила, но не подала виду.
Крутя на пальце янтарное кольцо, с опозданием сообразила: Мария неспроста дала его мне. Точно что в мыслях она продолжала прерванный разговор, вникала и истолковывала, придя к одному ей свойственному выводу. Но – почему дала в самую последнюю минуту? Я тогда подумала – эмоциональный порыв, принятое сходу решение, но сейчас я почти убеждена, что это был тщательно продуманный шаг. И теперь мне предстоит разобраться, что кроется за этим подарком. Между тем я… а что я? Прочла тогда про большой палец: воля, логика, и закрыла тему, потому что подумала: если прочту вслух, будет как бы пощечиной собеседнице… Она же, будучи в угнетенном душевном состоянии… Постой, а может, все как раз наоборот? Несказанную волю и упорство проявляет именно она, перенося выпавшие на ее долю тяготы жизни... Виски отяжелели, боль вот-вот обручем стянет голову. Права я была, закрыв тему, причем закрыв напрочь и вмиг забыв о ней? Действительно ли меня не интересовало, почему Мария ответила таким резким «не стану»? Всегда ли я так поступаю: не загружаю голову, с ходу сортирую, что сохранить, а что удалить? А что, если бы продолжила расспрашивать, попробовала бы понять? Вот оно! Проклятие! Нашла верное слово: понять! Понять собеседника хотя бы в одном отдельно взятом коротком эпизоде, но – понять… Для этого нужно всего лишь одно – подумать и о собеседнике тоже, коли уж не дано тебе думать только о собеседнике.
Что говорил в подобных случаях Артак? Ничего не бывает случайно, даже то, что кирпич не упал тебе на голову. Говорил улыбаясь, улыбка оборачивалась смехом, высказывание – историей, время и желание разобраться в пластах которой исчезли… незаметно и для меня.
* Отрывок из романа «Обратное возвращение» («Հետադարձ վերադարձ»).
