ЭЛЕОНОРА ШАФРАНСКАЯ: АРАРАТСКАЯ КОШЕНИЛЬ, МАНДЕЛЬШТАМ И КАРАБЧИЕВСКИЙ* - Новости
Краситель и Борис Кузин
В архивной прозе Натальи Громовой, посвященной литературной и бытовой повседневности 1930-х годов, не раз отмечается бесцветная одежда соотечественников: летом – «сплошь вещи слепящего белого цвета; белые платья, белые штаны, белые кепки, белые бумазейные туфли, белые шляпки и белые косынки. Белый цвет говорил об отсутствии красок, отсутствии химической промышленности». Такую оптику задал человек «со стороны» – французский писатель Андре Жид, посетивший СССР в 1936 году: «Летом почти все ходят в белом. Все друг на друга похожи. <…> Несомненно, то же самое обнаружилось бы в умах, если бы это можно было увидеть».
Краски, участвующие в рождении цвета для рукотворных изделий и артефактов, были в крайнем дефиците до середины ХХ века. «…Бабы гонят краску мариону из квасцов с березовыми листьями» – пишет О.Мандельштам, а почти за два века до него поиском красителей обеспокоен М.В. Ломоносов, он обращается в Коммерц-коллегию с просьбой позволить вести отечественные изыскания по замене привозимой из Германии марионы. Природное происхождение красителей (растительное или животное) было связано с транспортировкой из-за рубежа и сложным процессом окрашивания. Так, индиго поставляли по Великому Шелковому пути из Индии в города Мавераннахра – Бухару и Самарканд.
Издревле, по утверждению ученого И.Х. Гамеля, единственным источником красного красителя была кошениль, упоминаемая в Ветхом Завете, а также в более древних памятниках. Араратская кошениль, пишет Гамель, со временем «вышла из употребления» из-за «несчастных политических оборотов, коим подвергалась Армения в течение многих столетий». Ее заменил распространенный в разных точках Азии и южной Европы древесный кермес, а затем корневая кошениль, обитавшая в Польше, Германии, Украине, Беларуси, Сибири.
Кошениль – это червь, или червец. Именование красного цвета во всех славянских языках (червонный, червленый и прочие огласовки) происходит от червя. Июнь, месяц красной «активности» кошенили, у украинцев и белоруссов называется червень, у поляков – червец. Н.М. Карамзин ошибочно возводил эти именования июня к урожаю красных плодов и ягод, считает Гамель.
В XIX–XX веках червеца добывали в Мексике, а оттуда завозили в страны Европы – так было до начала 1930-х годов. Пищевое ведомство СССР решает сократить импортные поставки кошенили и найти отечественные источники: в 1929 году в Армению командируется ученый-энтомолог Московского университета Борис Сергеевич Кузин с целью найти червеца и описать этапы его жизнедеятельности. Речь шла об араратской кошенили. Борис Кузин вспоминает: «Из одной небольшой монографии начала прошлого столетия я узнал, что кармин, добывавшийся из этой кошенили, употреблялся в качестве краски для печати католикоса, а также для иллюстрации и украшения заставок рукописных книг. Но главное – в этой книжке было указано кормовое растение араратской кошенили и названы селения в долине Аракса, близ которых ее собирали. Я ответил, что могу попытаться найти эту кошениль, определить ее запасы и выяснить, возможно ли ее добывать в промысловом количестве. Финансировать возрождение древнего промысла из патриотических соображений согласился Совнарком Армении. В начале сентября 1929 г. я с Н.А. Емельяновой (энтомологом) и Н.Т. Кахидзе (ботаником) выехал в Эривань. Кошениль мы нашли, и два последующих года я занимался ею в Армении, а в 1930 г. нашел другого содержащего кармин червеца также и в Средней Азии».
Монография, о которой упоминает Кузин, – это исследование И.Х. Гамеля (1788–1862), российского ученого, химика и медика, уроженца немецкой колонии Сарепта в Российской империи.
Подобная историческая справка, казалось бы, не имеет отношения к литературе – однако имеет, и прямое. Цель и задачи командировки Кузина нашли прямое отражение в биографии и творчестве Осипа Мандельштама. Его «Путешествие в Армению» подробно повествует о знакомстве поэта с «кошенилеведом» Кузиным. В этом травелоге представлен также философский этюд о цвете и красках – Мандельштам собирает все россыпи красного по Армении и окрестностям:
«Еще в прошлом году на острове Севане, в Армении, гуляя в высокой поясной траве, я восхищался безбожным горением маков. <…> Я позавидовал детям. Они ретиво охотились за маковыми крыльями в траве. <…> Однажды в Абхазии я набрел на целые россыпи северной земляники. <…> Крестьяне мотыжили красноватую сладкую землю, подготовляя луночки для ботанической рассады. То-то я обрадовался коралловым деньгам северного лета»;
«На балкончике вы показали мне персидский пенал, крытый лаковой живописью цвета запекшейся с золотом крови. <…> Затем, снова уйдя в ореховый сумрак квартиры Тер-Оганьянов, вы возвратились с пробиркой и показали мне кошениль. Красно-бурые горошины лежали на ветке» (курсив мой – Э.Ш.).
Слова, выделенные курсивом, – эстетическая и экзистенциальная метафорика кошенили, красного символа Армении.
«Вы» – адресовано Борису Кузину, который не только открыл для Мандельштама кошениль, но и настроил оптику поэта на красный регистр.
Кузин после этой ереванской встречи стал другом Мандельштама до последних дней – его читателем, слушателем, почитателем. Вспоминает Б.С. Кузин:
«Отношения близкой дружбы у нас установились даже не быстро, а словно мгновенно. <…> И с первого до последнего дня нашего общения каждая наша встреча состояла из смеси разговоров на самые высокие темы <…> шуток и хохота даже при самых мрачных обстоятельствах»;
«…Дружба связывала О.Э. и со мной. Думаю, он понимал, что в моем отношении к нему проявлялась не только оценка его как поэта, но в равной мере любовь к нему самому».
Юрий Карабчиевский
В повести Юрия Карабчиевского «Тоска по Армении» (1978), впервые опубликованной во Франкфурте-на-Майне в журнале «Грани» (1980. № 116. С. 38–183), а в СССР – только в перестроечном 1988-м в «Литературной Армении» (№ 7–8), рассказчик выстраивает сюжет своего путешествия в виде палимпсеста, накладывая свое восприятие Армении на мандельштамовское. По тем временам, когда создавалась «Тоска по Армении», в режиме советской цензуры такая сюжетная рецепция Мандельштама и рефлексия по его поводу были недопустимы. Наперекор идеологии Карабчиевский подробно идет по следам путешествующего Мандельштама, в частности, он ищет ту самую мечеть в центре Еревана, куда забрел в начале 1930-х Мандельштам, он завязывает диалог с одним из сотрудников музея, который образовался на месте мечети, напоминает «бритому старику» события, описанные в «Путешествии в Армению», «имена-пароли-явки»:
«А знаете, в этом дворике...
– Кузин? – переспрашивает он. – Нет, не знаю. Ах, которому посвящено... Так, и что же? Зотов? Помню, конечно, помню. Энтомолог, кошениль, теория Гурвича. У Мандельштама о нем довольно много. Так, значит, Борис Сергеевич Кузин. И в этом дворике. Нет, не сомневайтесь, другой мечети в Ереване нет».
Так Зотов или Кузин? Карабчиевский называет Кузина «загадочным Зотовым».
Дело в том, что Карабчиевский цитирует в своей «Тоске по Армении» текст «Путешествия в Армению», напечатанный в журнале «Звезда» за 1933 год, в котором нет Кузина, но есть А.Б. Зотов, чаще упоминаемый как А.Б., а один раз даже Андрей Борисович, тоже энтомолог, тоже охотник за кошенилью.
Можно сказать, что первым вскрыл это историческое и фактическое несоответствие именно Карабчиевский в «Тоске по Армении». При этом во второй публикации мандельштамовского «Путешествия» в «Литературной Армении» в 1967 году (где в предисловии Геворг Эмин пишет: «По несчастному стечению обстоятельств, современному читателю мало известен Осип Мандельштам – один из самобытных и интересных русских поэтов ХХ века») уже нет Зотова, но нет и Кузина, а только его инициалы – Б.С., и без комментариев. А уже вслед за этой публикацией, почти три десятилетия спустя, в первом неподцензурном собрании сочинений О.Э. Мандельштама (1991) появляются комментарии мандельштамоведов:
«…Примечательно то, что часто имена заменялись в “Звезде”, очевидно, не автором, а редакцией журнала, по чисто политическим соображениям: имена опальных или уже осужденных и репрессированных лиц заменялись другими. <…> Начиная со стр. 148 нашего текста часто встречается Б.С.К., или просто Б.С., то есть Борис Сергеевич Кузин <…> В “Звезде” вместо него назван А.Б. Зотов. Ведь как раз во время публикации в “Звезде” “Путешествия в Армению” Б.С. Кузин был арестован органами ГПУ».
В биографической справке Б.С. Кузина сказано: «Галина Сергеевна Кузина рассказывала, что после первого ареста Бориса Сергеевича (в 1932 г.) Мандельштам, придя к его близким на Якиманку, бегал в смятении по комнате, повторяя: “Я пойду к ним туда. Я скажу им, что без него не могу. Я стихов не могу писать!”».
Этот арест Кузина (о котором он сам пишет в своих воспоминаниях: больше месяца пребывал в застенках ГПУ) – как раз совпал с публикацией в «Звезде». Именно этим своим краткосрочным опытом заключенного Кузин, по возвращении из ГПУ, поделился с Мандельштамом: по рассказам Надежды Яковлевны, когда она приехала на свидание с мужем, увидела его руки забинтованными в запястьях. Он пытался перерезать вены, пронеся в камеру лезвие «Жиллет». Задолго до ареста Мандельштам услышал от освободившегося в 1933 году Кузина, что в камере часто не хватает ножа или лезвия. Впечатленный такой деталью, Мандельштам воспользовался услугами знакомого сапожника, который спрятал в подошве его ботинок лезвие.
«…Прекрасный знаток и толкователь Баха, и вообще – удивительный человек. Он не только познакомился здесь с Мандельштамом, он отныне стал его другом, и, по-видимому, самым близким. Пресловутая кошениль явилась перекрестьем и общей точкой рассказа Мандельштама о Кузине и более поздних воспоминаний Кузина о Мандельштаме» – так сводит воедино аргументы и факты истории Карабчиевский в «Тоске по Армении».
Кошениль и инсектный код в русской поэзии
Исследователь Г.Т. Гарипова, упоминая блоху Лескова, таракана Чуковского, клопа Маяковского, вшей Ю.М. Лотмана и Л.Я. Гинзбург, умную блоху В.Г. Сорокина и прочих насекомых в рассуждениях о семиотике литературы, возводит этот ряд насекомых к инсектному коду русской литературы, в ее экзистенциальный вектор. Посмотрим, как вписывается в этот инсектный код кошениль русской поэзии.
Борис Пастернак
«Послесловье» (1917)
Нет, не я вам печаль причинил.
Я не стоил забвения родины.
Это солнце горело на каплях чернил,
Как в кистях запыленной смородины.
И в крови моих мыслей и писем
Завелась кошениль.
Этот пурпур червца от меня независим.
Нет, не я вам печаль причинил.
<…>
Не случайно знаток кошенили, энтомолог Б.С. Кузин, сказал, что Пастернак написал эти строки грамотно, со знанием дела. «Знание дела», как нам думается, было почерпнуто Кузиным у Гамеля: «Араратская кошениль вылупляется из коконов в июле месяце. Она проводит большую часть времени под землею; но когда утром солнце начинает согревать почву земли, то она выходит на поверхность. В иных местах появляется такое множество сих красных самок кошенили, что земля представляет как бы ковер, испещренный красными узорами, коих вид от движения червей беспрестанно изменяется. (Копыта лошадей в сие время года часто бывают красными от растоптанных в большом числе червей кошенили.)».
Лирический герой Пастернака не считает себя источником печали своей адресатки. По словам М. Гаспарова, «герой и героиня растворялись в природе, сливались с ее космосом, и этим самым оба свободны от нравственных упреков». И тут удачно появляется метафора – кошениль, которой свойственно появляться в означенный для ее развития момент: пригрело солнце – вышла на свет кошениль (завелась), приобретя свой искомый цвет – только в этот короткий период она, наконец, обладает бесценным цветом пурпура. Так, сложной, иррациональной метаморфозе чувств поэт находит экзистенциальное безысходное обоснование. Завелась кошениль – вспыхнула страсть, нарастание чувства отражено в цветовой гамме природных деталей, в градации-усилении красного цвета: это «солнце горело на каплях чернил, / Как в кистях запыленной смородины», «Целовал вас, задохшися в охре», «Это – запад, карбункулом вам в волоса / Залетев и гудя, угасал в полчаса, / Осыпая багрянец с малины и бархатцев». От светло-красно-розовой смородины, через желтую охру чувство-цвет превращается в карбункул: одновременно уголек и гранатовый камень, густо-темно-красного цвета.
«Из каких литературных текстов Пастернак 17-го года мог узнать о кошенили – неизвестно, может быть, она цитируется где-то во французской декадентской поэзии? Кошениль и пурпур червца – это одно и то же, названо по-разному», – пишет М. Гаспаров. Возможно, Б. Пастернак, как и Б. Кузин, тоже прочитал книгу Гамеля.
Федор Сологуб
«На минуту приходила…» (1923)
На минуту приходила,
На минуту разбудила,
Унесла мое кольцо,
Улыбаясь, подарила
Мне пасхальное яйцо,
Ничего не говорила,
Только вспыхнуло лицо.
Кровь пасхальной кошенили
Также алою была.
<…>
В лирическом сюжете Ф. Сологуба воспроизведен какой-то иномирный ритуальный потлач, то есть обмен дарами: «Мир иной на миг явился». «Кровь пасхальной кошенили» звучит зловеще, суля разлуку (унесенное кольцо – из этого же ряда). По совокупности деталей можно предположить, что лирический герой находится в агонии, в бреду, в своих метаниях он уронил градусник, который, вероятно, был поставлен доктором для замера температуры: «Ртутный шарик покатился / Из осколков на полу, / И, колеблясь, обкрутился / В синеватую золу». Эти детали – осколки, ртуть (в алхимии символизирующая изменчивое женское начало) – предвестники беды, завершающейся аккордом: «А на меди пред камином / Тлеет алая тесьма».
И у Пастернака, и у Сологуба кошениль символизирует предельное выражение чувств, оборачивающихся экзистенциальной безысходностью.
Оммажем сологубовскому красному/алому цвету выглядит стихотворение современной поэтессы Лианы Шахвердян «Красное»:
Мир маленький, стеклянный…
Солнце за стеклом
глядит.
Множество солнц
одно –
красное,
соскальзывает с уставшего лица дня
и скатывается в безвестность.
Деревья –
верные стражи,
своей наготой заслоняющие цвет,
кромсают ветками закат,
цепляясь за ночь объятиями поцелуев…
Цвет поглощается.
Все выстраивается в слово длинное…
А за движением – тишина,
за тишиной – мечта,
за мечтою – крик,
за криком – страх,
за страхом – судьба,
за судьбой – желание,
за желанием – предел,
за пределом – смерть,
за смертью – цвет –
красный…
ласкающих отливов твердь
в беззвучном отсвете желания
<…>
Осип Мандельштам
«Внутри горы бездействует кумир…» (1936)
<…>
Когда он мальчик был и с ним играл павлин,
Его индийской радугой кормили,
Давали молока из розоватых глин
И не жалели кошенили.
Кость усыпленная завязана узлом,
Очеловечены колени, руки, плечи,
Он улыбается своим тишайшим ртом,
Он мыслит костию и чувствует челом
И вспомнить силится свой облик человечий.
Рассмотрим существующие версии по разгадыванию мандельштамовского кумира и предложим свою. Об интер- и метатекстуальных аллюзиях, которые продуцирует мандельштамовский кумир, пишет Л. Панова: «Внутрь фигуры Критского старца, бесспорного подтекста ВГБ (Внутри горы бездействует. – Э.Ш.), помещены самодержавные выходцы из других времен и народов. С русской стороны это Сталин, Ленин, Петр I и Кощей. А с древневосточной – колоссальные статуи Навуходоносора (из 2-й и особенно 3-й главы книги Даниила) и колоссы Рамсеса Великого из так называемого Абу-Симбелского храма».
Псевдоантропоморфный гротесковый образ кумира, бездействующего обитателя горы, представлен в чертах предельных и гипертрофированных: он получил всего сполна – рос в холе и неге, все красоты мира и богатства были доступны ему – для него «не жалели кошенили»! В этом контексте кошениль метафоризирует все лучшее, редкое, дорогое. В итоге счастье оказалось миражом: «ожерелий жир», «мыслит костию», «чувствует челом» – вожделенный в пору юности «облик человечий» навсегда утрачен. Таков, возможно, удел кумиров и властителей. Такова притчевая интенция этого стихотворения.
«Созданный мандельштамовским воображением герой вообще насквозь антитетичен: он то ли сверхчеловек, то ли недочеловек; то ли “наш”, то ли “чужой”; то ли жив, то ли мертв. Риторически ВГБ вступает в полемику с культом советского вождя-сверхчеловека, который хотя и мертв, но все равно живее всех живых» (Л. Панова).
В статье М.Б. Мейлаха, посвященной мифопоэтическому анализу этого стихотворения, вектор мифореконструкции кумира восходит не только к образу Сталина – в контексте мандельштамовской лирики и атмосферы 1930-х годов, но и к культурному герою, бытовавшему в мифологии ряда кавказских и других восточных народов. В аналитике Мейлаха этот кумир амбивалентен: с одной стороны, это «очеловеченный камень», с другой – «окостеневший человек»; и еще одна оппозиция: с одной стороны, кумир – восточный деспот, с другой – просветитель.
Мейлах, подробно раскрывая каждую метафору этого стихотворения, не замечает кошенили (!). Именно кошениль подвигла, как нам кажется, других исследователей, Г.Г. Амелина и В.Я. Мордерер, увидеть в упомянутой стати кумира-просветителя неожиданную метонимическую деталь – книгу: «Все богатство оправленных в кожу, серебро, драгоценные камни и иллюминированных фолиантов, раскрашенных миниатюр, виньеток, заставок и концовок, передано яркостью павлиньего хвоста, гастрономической роскошью “индийской радуги” старинного державинского застолья-пира и, наконец, той самой кошенилью, которой кормить можно только книгу». Вот этот факт, упрятанный в метафору («кормить только книгу»), можно оспорить со ссылкой на Гамеля, который пишет, что кошенилью издревле красили шерсть для ковров и ткани, а также, по его словам, на Московской выставке в самой почетной комнате были представлены окрашенные кошенилью шелк и шерсть. Тем не менее неожиданное прочтение «кумира»: «Кумир, покоящийся внутри горы, – книга в переплете, том», пишут Г.Г.Амелина и В.Я. Мордерер; вплетая свое открытие в контекст мандельштамовского стихотворения, авторы этой версии пишут, что «бездушный истукан» превращается в «веселого собеседника», когда приходит читатель. Но «веселья» в этом стихотворении как-то незаметно. «…Книга – это такой дом, где все бездействует и спит, покуда не придет гость – читатель…»
Одна из портретных деталей кумира – «ожерелий жир», или просто «жир». Самый известный кошенилевед XIX века И.Х. Гамель не раз упоминает одну помеху в идеальном окрашивании кошенилью – это жир. Он описывает несколько, ставших уже историей, способов избавиться от него, предложенных за все время исследования кошенили. Так, он пишет о «способе умерщвления червей и удаления из оных вредного для крашения жира», о «способе для очищения червеца от жира, состоявшего в том, что червеца должно бросать на четверть часа в горячую воду и потом класть оный в подогретый песок, накрывая глиняною тарелкою» и о других способах. С уверенностью можно говорить, что и Мандельштам прочитал эту «монографию», упомянутую Кузиным, так как кошениль его весьма впечатлила, а Кузин поделился «проблемной зоной» кошенили. Кумира кормили кошенилью, а значит ее жиром, делая деяния кумира бесплодными и бесполезными.
Необходимо упомянуть еще одну грань «кумира», отмеченную Мейлахом вслед за Н.Я. Мандельштам, – он имеет черты Будды, статуи, сотворенной, взращенной неким разумом, неким «тьютором», или Высшим началом, – примерно так, как когда-то пражским раввином был сотворен во спасение евреев Голем. Предлагаем расширить и эту метафору, и саму концепцию стихотворения.
Экфрасис
«…Мандельштамовский кумир представляет собой даже не иероглиф, а пиктограмму верховной власти, оконтуривающую разные истории как далекого прошлого, так и настоящего», – пишет Л. Панова. Добавим: «бездействующий кумир» выполнен посредством скульптурного экфрасиса. Как известно из культурного метатекста, первым скульптором, работавшим с глиной, был ветхозаветный бог. Человек был слеплен из глины. Более того, ветхозаветному нарративу, судя по разысканиям Д.Д. Фрэзера, предшествуют космогонические предания и легенды, существовавшие практически во всех частях света. В эту типологическую парадигму встраивается пражско-еврейский сюжет о глиняном существе Големе, ставшем персонажем множества литературных текстов, а также мандельштамовский кумир из горы. Вот его портрет: «с шеи каплет ожерелий жир», «кость, завязанная узлом», «колени, руки, плечи» как у человека, «широкий рот». И далее – субъективная рецепция создателя портрета: «мыслит костию», а не мозгом, «чувствует челом» (а не органами чувств), – замечает М.Б. Мейлах. Чудовищный монстр, призванный к жизни высшими силами, взращенный заботой для благих целей – ровно как Голем. Не оправдавший возложенной на него миссии, Голем был рассыпан, превращен в гору глины – так же и кумир, вскормленный индийской радугой и кошенилью, не оправдал ожиданий высших сил и, обездвиженный и лишенный чувств, заточен в гору. Именно метаморфозу, случившуюся с кумиром, имеет в виду и Н.Я. Мандельштам: «…проходят как бы возрасты человека, основные его состояния – младенчество, отрочество (“Когда он мальчик был”), постепенное окостенение и конец – кумир и памятник».
Марина Пьяных
«Зимняя вишня» (2021)
Нараспашку пальто осеннее,
На лице – водяная пыль…
Ах, какое смешное везение –
Разводить в стихах кошениль!
Обманул меня город ласковый –
Дал билетик в один конец:
Обделил теплотой и красками,
И остался один червец…
<…>
В стихотворении Марины Пьяных лирическая героиня лишена мистически-экзистенциального взгляда на жизнь, она воспринимает происходящие с ней перипетии легко и небезнадежно. «Обманул меня город ласковый» – город безымянный. Смеем предположить (по ассоциативной аналогии: кошениль – армянская кошениль), что этот город – Ереван, в контексте – чужой, неродной город: «Жить на птичьих правах – не убыточно». Героиня пережила большое чувство, однако оно оказалось обманутым: «И остался один червец…»
Характерно, что из лексически-словарной формулы «кошениль – это червец», выпадает кошениль, вероятно, в подтексте за этим словом стоит любовь. Героиня «выболела багрецом» (багрец – красный цвет, густой, темный), превратившись в «зимнюю вишню» (замороженный продукт). Для нее этот переход лишен безысходности: «Впрочем, быть на болоте лишнею – / Не такая уже беда». А в самих поэтических строках кошенилью заменено слово канитель в устойчивой языковой единице «разводить канитель», то есть не случилось ничего смертоносного, а просто рутинная история.
Возвращаясь к инсектному коду русской литературы, стоит отметить, что кошениль русской поэзии, во-первых, лишена того корпуса антиэстетичных признаков и функций, а также «экзистенциального отчаяния», о которых мы упоминали выше, ссылаясь на исследовательницу Г.Т. Гарипову; во-вторых, образ кошенили стоит особняком среди прочих насекомых и его функциональность прочитывается в высоком регистре – высокое чувство, трагическая кода любви, божественное яство – аналог амброзии. И, в-третьих, кошениль можно считать и амбивалентным образом, тогда он вписывается в концепцию инсектного кода упомянутой исследовательницы. Так, Л. Панова в этой божественной пище усматривает, с одной стороны, «диету кумира», с другой – «царственную мертвечину»: «Где черви, там и мертвечина».
Красный цвет и армянский текст
Исследователи армянского текста в стихах русских поэтов, И.В. Романова и Л.В. Павлова, опираясь на квантитативный метод, пришли к выводу, что главным цветовым маркером поэтического образа Армении в русской поэзии стал синий цвет. «Его функционирование в армянском тексте не совпадает ни со среднестатистическими ассоциациями, сопровождающими этот цвет, ни с его национальной символикой в армянской культуре».
Идем за коллегами, чтобы выяснить, с каким же цветом ассоциируется собственно Армения в сознании русскоязычной публики. На вопрос, заданный в одной социальной сети, большинство ответов сошлось на красном цвете (или цвете граната) (34%). Близкие по цветовой гамме ответы распределились следующим образом: розовый туф (17%), охра (14%), оранжевый (14%), желтый (7%); остальные ответы – единичные и не представляют интереса для настоящего исследования, однако могут стать предметом изучения другой статьи, это такие цвета: черный, зеленый, сиреневый, голубой, коричневый, белый, буро-песочный.
О чем говорят полученные результаты и чем они отличаются от результатов наших коллег, где превалирует синий цвет? Их выборка – собственно поэтическая: таковой видится Армения русским поэтам. Наша выборка – метатекстуальная: красный цвет преобладает в культуре, а значит среди анонимных выразителей армянского текста, который тиражируется не только поэтами, но и фольклорной действительностью, и что важно – после трагедии 1915 года красный цвет доминирует.
Далее мы предлагаем небольшую подборку фрагментов из русских стихов с символическим присутствием красного цвета. В них не упоминается собственно кошениль. Однако в этом нет необходимости: символика кошенили метатекстуальна, она повсюду. Процитируем слова О. Мандельштама, которые в нашем контексте выполняют роль метафоры: «Когда дирижер вытягивает палочкой тему из оркестра, он не является физической причиной звука. Звучание уже дано в партитуре симфонии, в спонтанном сговоре исполнителей, в многолюдстве зала и в устройстве музыкальных орудий».
Знание о кошенили, символе красного цвета, с его экзистенциальной интенцией заложено в контексте и метатексте процитированных ниже стихотворных и прозаических строк (все контекстуально значимые лексемы выделены нами курсивом).
Фрагменты из поэтических сборников «Весна отчаяния» и «Сны солнца» современной поэтессы Лианы Шахвердян, тбилисской армянки, пишущей на русском языке:
«…заложница сироты-судьбы, / <…> вплетала снежно-нежно / белыми руками-лебедями / в распущенные волосы / первые подснежники, / утомляя тягучее чувство вины / омертвевшего тела / атомами красного вина – / крови Спасителя…»;
«Я ем – я есмь. / Кровь моя – кров мой! / Потому, / смакуя мякоть / майских вишен, / поглощаю красный цвет – / в свой первый вздох, / поглощаю красный цвет – / в свой последний…»;
«Из темной ночи – белый снег, / из белого снега – красные цветы, / из красных цветов – пепел забвения… // Какого цвета забвение?»
Эти фрагменты свидетельствуют об экзистенциальном значении красного цвета в армянской картине мира, что подтверждается взглядом художника, оптика которого заточена на цветовую палитру. Так, пишет Мартирос Сарьян: «Огромный огненный шар висел над горизонтом, небо покрывалось багрянцем. Склоны окрестных холмов окрашивались золотисто-красным цветом, который контрастировал с темной сине-фиолетовой окраской затемненных впадин. <…> Я очень любил наблюдать за небом, особенно за грозовыми тучами, сверху светлыми, а снизу красно-оранжевыми, с которых свисали темные вертикальные полосы дождя».
Далее приводим фрагменты из стихотворных и прозаических текстов сторонних наблюдателей – тех, которые открывали для себя Армению:
Наталья Кончаловская: «Телку девочка пасла, / Платье красно, словно мак»;
Ирина Снегова: «Разбушевались краски, / Просто с ума сошли. / Тянет жаром от красной, / Точно уголь, земли» (вспомним «карбункул» Пастернака: здесь точно воспроизводится синонимичность угля/уголька и красного цвета);
Павел Антокольский: «Да, да! Во всем огромном мире / Я только и прошел одну, – / В свирепой каменной порфире / Сухую горную страну / <…> / Где в желто-красных тыквах крыши / Надолго врежутся в глаза…»
Василий Гроссман: «Скалы обрывисты, красные, черно-коричневые. <…> Мартиросян показывает мне красные отвесные камни и рассказывает, что здесь живут дикие пчелы»; «Но вот из-под красной арки, ведущей в патриаршью резиденцию, вышел секретарь…»; «Кум – это главнокомандующий свадьбы. У него на рукаве, как и у жениха, широкая красная перевязь»; «На рукаве у него (жениха. – Э.Ш.) красная повязка, как у дружинника, содействующего милиции»; «Мать дала ей (невесте. – Э.Ш.), прощаясь, белую курочку, белую тарелку, красное румяное яблочко...»; «Над каменными костями гор заходило солнце. <…> Дымный красный светстоял над красными камнями. В этот час Арарат и библейский миф о нем казались сегодняшними». (Примеров можно привести множество, что при необходимости сделает исследователь «армянского красного цвета», обратившись, например, к стихам А.Кулебякина, Е.Николаевской, М.Матусовского, А. Гитовича, И.Снеговой, О.Шестинского, В.Константинова и др. поэтов.)
По сути, исследование подтвердило предварительную гипотезу, сложившуюся в фазе опроса носителей культурных стереотипов: один из паттернов армянского текста русской словесности – красный цвет.
В работах последних лет, выявляющих параметры «армянского текста», не упоминается связь кошенили и метафорики красного цвета. Выводы представленной статьи, надеемся, обогатят культурно-филологический концепт, заключенный в рамки «армянского текста», и расширят поэтический контекст биологического организма, упоминаемого в стихах русских поэтов.
Использованная литература
Амелин Г.Г., Мордерер В.Я. Миры и столкновенья Осипа Мандельштама. М.: Языки русской культуры, 2001. 320 с.
Вечность. Русские поэты – Армении / Сост. Г. Овнан. Ереван: Советакан грох, 1978. 198 с.
Гамель И.Х. Об араратской кошенили: Извлеч. из соч. акад. Гамеля, напеч. в Записках Имп. Акад. наук. М.: Тип. С. Селивановского, 1835. 46 с.
Гарипова Г.Т. Принципы миромоделирования в русской прозе ХХ века (неклассическая парадигма художественности): дис. … д-ра филол. наук: 10.01.01. Владимир, 2021. 612 с.
Гарипова Г.Т. Художественное проектирование культурфилософских миромоделей «библиоклазма» в современной литературе (на материале романа В. Сорокина «Манарага») // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2021. Т. 14. № 3. С. 602–607.
Гаспаров М.Л., Подгаецкая И.Ю. «Сестра моя, жизнь» Бориса Пастернака. Сверка понимания. Чтения по истории и теории культуры. Вып. 55. М.: РГГУ, 2008. 192 с.
Громова Н.А. Узел. Поэты: дружбы и разрывы: из литературного быта конца 20-х – 30-х годов. М.: Эллис Лак, 2006. 685 с.
Громова Н.А. Ключ. Последняя Москва: Архивный роман. М.: АСТ, 2013. 412 с.
Гроссман В. Добро вам! (Из путевых заметок) // Знамя. 1988. № 11. С. 5–62.
Карабчиевский Ю. Тоска по Армении // Ю. Карабчиевский. Тоска по дому: Роман, повести. М.: Слово, 1991. С. 185–296.
Кончаловская Н.П. Цвет: Стихи. М.: Сов. писатель, 1961. 88 с.
Кузин Б.С. Воспоминания, произведения, переписка. СПб.: ИНАПРЕСС, 1999. 776 с.
Ломоносов М.В. Промемория Академии Наук в Коммерц-коллегию об свидетельствовании марены. 1745. Декабрь. № 8.
Мандельштам О.Э. Путешествие в Армению // Звезда. 1933. № 5. С. 103–125.
Мандельштам О.Э. Путешествие в Армению // Литературная Армения. 1967. № 3. С. 82–101.
Мандельштам О.Э. Cобр. соч.: В 4 т. / Под ред. Г.П. Струве и Б.А. Филиппова. М.: Терра, 1991. Т. 1. 684 с.
Мандельштам О.Э. Cобр. соч.: В 4 т. / Под ред. Г.П. Струве и Б.А. Филиппова. М.: Терра, 1991. Т. 2. 730 с.
Мандельштам Н.Я. Комментарий к стихам 1930–1937 гг. // Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990. С. 189–312.
Мейлах М.Б. «Внутри горы бездействует кумир…» (К сталинской теме в поэзии Мандельштама) // Жизнь и творчество О.Э. Мандельштама: Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1990. С. 416–426.
Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М.М. Павловой, А.В. Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 1997. 576 с.
Павлова Л.В., Романова И.В. Синий цвет в армянском тексте русской поэзии (интерпретация данных программного комплекса «Гипертекстовый поиск слов-спутников в авторских текстах») // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2022. Т. 15. № 12. С. 3732–3738.
Панова Л. Внутри горы бездействует… подтекст? К разгадке мандельштамовского кумира // Летняя школа по русской литературе. 2020. Т. 16. № 1–2. С. 148–187.
Пастернак Б.Л. Полн. собр. соч.: В 11 т. М.: Слово/Slovo, 2003. Т. 1. 576 с.
Пьяных М. Зимняя вишня // Крещатик. 2021. № 2.
Сарьян М.С. Из моей жизни / 3-е испр. и доп. изд. М.: Изобразительное искусство, 1985. 304 с.
Снегова И.А. Дороги сердца: Стихи и переводы. Ереван: Айпетрат, 1963. 142 с.
Фрэзер Д.Д. Фольклор в Ветхом завете. М.: Политиздат, 1985. 511 с.
Шафранская Э.Ф. Лирическая проза Санджара Янышева. колониальный и постколониальный палимпсест // Вопросы литературы. 2020. № 2. С. 143–157.
Шахвердян Л. Многоточие: Стихи и рассказы. Ереван: Ван Арьян, 2015. 104 с.
Шахвердян Л. Весна отчаяния. Ереван: Ван Арьян, 2018. 136 с.
Шахвердян Л. Сны солнца. Ереван: Ван Арьян, 2022. 64 с.
Первый номер журнала «Литературная Армения» 2024 года можно приобрести, пройдя по ссылке:
https://kmbook.ru/shop/literaturnaya-armeniya/
