Валерий Ханукаев. Проза. «Зайчики и белочки на обед» - Новости
9 октября 2026
432
Память, отлитая в базальте и человечности
Истинное искусство рождается не в тишине стерильных мастерских, а на крутых изломах человеческих судеб, где секундный проблеск милосердия может определить творческий путь длиною в жизнь. Информационно-аналитический портал Dialogorg.ru представляет вниманию читателей новую душевную прозу от известного коллекционера, куратора масштабных выставочных проектов и директора Международного фонда Гаянэ Хачатурян — Валерия Ханукаева.
Этот текст — больше чем просто мемуарная зарисовка; это осязаемый мост памяти, бережно перекинутый автором сквозь десятилетия. Через доверительную, почти сакральную беседу с легендарным мастером, академиком и одним из главных патриархов российской и армянской культуры Николаем Багратовичем Никогосяном, Валерий Ханукаев открывает для нас неизвестную, глубоко личную страницу из юности великого скульптора.
Перед читателем разворачивается суровый, грохочущий Ленинград предвоенного 1938 года, где изголодавшийся, лишенный стипендии студент Нико оказывается на грани отчаяния. И именно в этот момент, когда надежда улетучивалась как пар, в его судьбу входит феномен Сары Дмитриевны — заведующей детским садом № 134 на Васильевском острове. Образ этой удивительной женщины, представительницы подлинной ленинградской интеллигенции, раскрывается как символ высшего человеческого благородства. Протянув руку помощи незнакомому молодому художнику, она нанимает его рисовать «милых зверюшек» на детских шкафчиках, щедро оплачивая работу из собственного кармана и делясь последней едой. Это была не просто поддержка — это было спасение гения, замаскированное под житейский заказ.
Спустя более семидесяти лет, став признанным мэтром и наставником для сотен учеников, Николай Багратович пронесет этот свет через всю жизнь, признаваясь, что образ и доброта Сары Дмитриевны навсегда остались самым дорогим, что хранит его сердце.
Публикуемый очерк Валерия Ханукаева — это пронзительное размышление о том, как важно «сеять знания и любовь не только в памяти, но и в душах». Это гимн великому милосердию, которое, подобно библейскому камню, способно пережить эпохи, напоминая нам о главном: истинное призвание человека — излучать тепло.
Ниже предлагаем вам погрузиться в эту удивительную и трогательную историю.
Москва 2009 год. Валерий Ханукаев.
Мне выпало огромное счастье дружить с художником, скульптором, преподавателем и академиком Николаем Багратовичем Никогосяном. Ему пошел девяносто второй год, и он является одним из патриархов российской и армянской культуры. Я иногда бываю в гостях у него дома, где он всегда угощает меня армянскими сухофруктами и шикарным кофе, который изумительно готовит его муза и по совместительству дорогая супруга Этери.
Диалоги о творчестве и истории о художниках иногда рождали между нами в беседах споры, но ароматный кофе в фарфоровых чашечках, привезённых когда-то из родной ему Армении, всегда сглаживал наши словесные дискуссии. И, конечно, старый заслуженный академик всегда был прав, и точка.
Художник тепло и с большой радостью встречал меня на пороге своего дома-мастерской. Властно улыбаясь и называя моё имя на армянский манер — Валерик, с ударением на «И», — он указывал на то, что мне возражать бесполезно. Ведь у армян есть имя Валерик, которое означает для них сила, мужество, лидерство. Спорить было бессмысленно, да и мне самому было чуточку лестно слышать эти слова от моего старшего мудрого друга — скульптора и художника.
Продолжаю свой рассказ: за чаепитием я иногда записывал в блокнот, на клочках бумаги и даже на салфетках его воспоминания и мысли. Они запали мне в сердце и сложились в короткие зарисовки о Николае Багратовиче. И вот я могу и очень хочу поведать вам, мои дорогие читатели, хотя бы одну из них. Это короткая история о жизни голодного студента.
Зайчики и белочки на обед
Шёл тяжёлый, расстрельный 1938 год. В это время я, простой студент, обучался на втором курсе Института живописи, скульптуры и архитектуры в Ленинграде. За двойки меня лишили стипендии — такое ведь иногда бывает. Стипендии студента в то время едва хватало на первую неделю месяца, а потом — редкий кусок хлеба и обычная вода… Легче было тем, у кого родители жили в деревне: им могли прислать целый мешок картошки. А мне кто пришлёт из далёкой Армении? Письма — и те шли очень долго и доходили очень редко…
Но по сравнению с другими студентами у меня было большое преимущество: я был освобождён от некоторых общеобразовательных предметов, так как до этого успел окончить балетную школу в Ереване! И значит, у меня было больше свободного времени. И вот я решил искать себе работу, чтобы просто не умереть с голода.
Осенний серый Ленинград 1938 года напоминал один большой и очень неприветливый заводской цех. Всё грохотало, сверкало, дымило: на заводах собирались тракторы, корабли, машины, станки… Кругом и везде нужны были только рабочие руки. Но я очень-очень хотел быть только художником.
В один из дождливых дней я бродил по городу и внимательно читал объявления о работе: «Срочно нужны грузчики на вокзал — разгружать вагоны…», «Требуются грузчики, переносчики, почтальоны, дворники…». Но я хотел подрабатывать только художником, а найти работу по моему ремеслу и желанию не мог.
— Нико, слушай, ты не там ищешь, — сказал мне наш куратор курса. — Пройдись, пожалуйста, по детским садикам. Там часто нужны рисовальщики — зайчиков рисовать, белочек, лисичек…
«Это хорошая мысль, — подумал я. — Зайчиков так зайчиков, белочек так белочек».
Много дней я бродил по городу, обошёл десятки детских садиков, но нигде работы для художника найти не мог. Физические силы были на исходе, я уже был близок к отчаянию…
Ещё один, последний детский садик, и я брошу этот бесполезный поиск. И вот я подхожу и читаю серую вывеску над дверью: «Город Ленинград, Василеостровский район. Детский сад № 134». С тяжёлым сердцем, но всё ещё с надеждой я жму на очередной злополучный, протяжный звонок.
Дверь открыла совсем молодая девчушка.
— Здравствуйте, можно поговорить с директором? — спрашиваю я.
— Добрый день, — услышал я в ответ. — Вы хотите устроить ребёнка?
— Нет, я хочу устроиться сам…
Девушка улыбнулась и весело ответила: «Вы опоздали, мы такой возраст уже не принимаем». Затем, вновь улыбнувшись, добавила: «Сейчас позову заведующую».
Через несколько минут в дверях показалась худая, черноволосая женщина лет сорока пяти в толстых роговых очках. От неё исходило какое-то внутреннее тепло, и я сразу ощутил надежду.
— Меня зовут Сара Дмитриевна, я заведующая этим детским садиком. Чем могу вам помочь, молодой человек?
— Я студент художественной школы при Всероссийской Академии художеств имени Репина, — промямлил я и очень робко произнес: — Я ищу работу…
— Работу? — как-то рассеянно переспросила она.
У меня защемило в груди, сердце забилось учащённо, и я понял: моя последняя надежда исчезает, улетает, улетучивается как пар…
По коридору от двери кухни медленно плыл тонкий, ароматный запах варёной картошки. Я невольно потянул носом: два дня я пил только одну воду и ел сухари… Сара Дмитриевна, видимо, сама всё поняла и по-женски прочувствовала моё состояние.
— Хорошо, спокойно, — сказала она. — Я найду вам работу. Знаете, нам обязательно надо нарисовать на шкафчиках милых зверюшек: зайчиков, белочек, лисичек, разные игрушки, чтобы дети не путали свои шкафчики… Вы сможете? — вопросительно улыбаясь, спросила она.
— Да, да… У меня есть палитра, масляные краски, кисточки — я обязательно нарисую.
— Сколько вы хотите за вашу работу? — спросила Сара Дмитриевна.
— Я… я н-не знаю… — тихо, заикаясь, сказал я и пожал плечами.
Ведь в моей голове был только запах ароматной варёной картошки…
Сара Дмитриевна подумала и сказала:
— Художник, молодой человек, обязательно приходите завтра. Мы все с удовольствием вас ждём.
— Извините, а можно немного денег вперёд, сейчас… пожалуйста, мне очень, очень нужно сегодня.
Сара Дмитриевна открыла свой ридикюль, достала маленький кошелёк и вынула оттуда бережно, аккуратно сложенную втрое пятирублёвую бумажку.
— Возьмите, — сказала она мне любезно.
— А договор?
— У нас нет такой статьи расхода, — печально ответила Сара Дмитриевна. — Возьмите, я буду платить вам сама. Я нанимаю вас на работу для себя, для своих родных детей.
— Я могу оставить вам какой-нибудь документ… паспорт или студенческий билет.
— Что вы, нет-нет, не надо, я вам верю. Пойдёмте со мной, у нас осталось немного еды от ужина, вас обязательно сейчас накормят…
На следующий день, захватив палитру, краски и кисти, я радостно переступил порог детского садика.
— Здравствуйте, товарищ художник! — весёлым, задорным хором закричали дети. — Вы нам будете рисовать зверят?
— Да, да, с большим удовольствием! — ответил я.
Около детей стояла улыбающаяся Сара Дмитриевна, а рядом с ней — нянечки, воспитательницы, повара и даже дворник. Сара Дмитриевна показала мне шкафчики и сказала, чтобы я не торопился и рисовал медленно-медленно, так как она распорядилась, чтобы меня кормили завтраками, обедами и ужинами.
Я рисовал зверушек целых одиннадцать дней, хотя всех этих мишек и зайчиков мог бы закончить за два-три дня. Но я очень старался, и мои рисунки очень понравились детям, а особенно — доброй, чуткой Саре Дмитриевне, она просто захвалила меня в эти дни.
— Смотрите, дети, какие у нас теперь весёлые шкафчики! У каждого из вас теперь есть свой добрый лесной зверёк… Этих зверят художник подарил вам от всего сердца, нарисовал так, чтобы они вас всех любили.
Когда я закончил работу, я сказал Саре Дмитриевне:
— Я вам очень благодарен, вы мне помогли так сильно, как никто в этом городе.
— Не торопитесь, — сказала Сара Дмитриевна. — Я решила сделать вам ещё один небольшой заказ. Нашему детскому садику нужны портреты поэтов и писателей: Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Льва Толстого и других. Правда, денег мы вам не заплатим, но будем кормить завтраками, обедами и ужинами. Если вы согласны, то прошу вас, молодой человек, не торопиться… Рисуйте медленно-медленно.
Я с удовольствием согласился. Это было для меня спасением в моём далёком, голодном 1938 году…
Прошли мои предвоенные годы, наполненные неустанным трудом: холсты с запахом масляных красок, монументальные скульптуры из гранита и мрамора, грохот ленинградских трамваев. Я вспоминал тот скромный заказ на портреты великих классиков и роспись детских шкафчиков, которые спасли меня, молодого студента Нико, от голодной смерти… Простая женщина — Сара Дмитриевна — подарила мне веру в людей и в моё творчество. Время неумолимо шло вперёд, приближая грозные годы Великой Отечественной войны.
Художники, артисты и музыканты уходили на фронт, записывались в ополчение и партизанские отряды, но не забывали о своем творчестве. Именно в это время я тоже рвался на передовую, но в военкомате решили, что я больше нужен как профессионал: меня оставили в запасе. Была очень важна патриотическая тема — фронту требовались художники. Именно плакатная живопись поднимала дух воинов, помогала солдатам мужественно встречать врага и призывала к победе. Я день и ночь писал агитационные плакаты и боевые листы, создавал графические работы для фронтовых журналов и транспарантов.
Слава Богу, миновали грозные военные годы. Настала пора двигаться дальше, покорять новые вершины и оттачивать мастерство, которое уже невозможно было сдержать в прежних рамках. Следующей важнейшей вехой на пути становления будущего академика окончательно становится Москва. Столица открывала перед молодым скульптором колоссальные горизонты, требуя полной отдачи и бескомпромиссного профессионализма.
Переехав в Москву, Николай Багратович продолжил свой творческий путь. Именно в столице он начнёт создавать знаковые скульптурные композиции, запечатлевшие великих деятелей эпохи, а его работы станут украшением крупнейших выставок страны. Первое серьёзное признание не заставило себя ждать: в победном 1945 году молодой мастер был удостоен медали «За доблестный труд». Но обретённая слава и новые столичные горизонты не могли заглушить тихий зов прошлого. Вскоре скульптор вновь приезжает в Ленинград — город, который навсегда остался в его памяти не только как колыбель искусства, но и как место суровых юношеских испытаний.
Повинуясь непреодолимому внутреннему порыву, он отправляется на Васильевский остров, к тем самым дверям детского сада № 134, которые когда-то открыли голодному, отчаявшемуся студенту Нико дорогу в жизнь.
На стук в дверь вышла женщина. Всматриваясь в её черты, Николай Багратович замер: сквозь прошедшие годы на него смотрела та самая молодая, когда-то весело улыбавшаяся девушка из тридцать восьмого года.
— Здравствуйте, — тихо произнёс Николай Багратович.
— Здравствуйте, — ответила она, не сразу узнавая в возмужавшем, статном посетителе того вечно голодного юношу, расписывавшего детские шкафчики зайчиками и белочками.
— А могу я увидеть заведующую детским садом, Сару Дмитриевну?
Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Время словно замедлило свой ход, воздух в коридоре стал плотным и неподвижным. Женщина опустила глаза и едва слышно произнесла:
— Заведующая теперь я… А Сара Дмитриевна… — она на мгновение замолчала. — К великому сожалению, она скончалась в холодном блокадном Ленинграде. От голода.
Перехватило дыхание, земля ушла из-под ног, в груди острой болью защемило сердце. Всё вокруг — знакомый коридор, далёкий гомон детских голосов — вмиг потеряло очертания. Мир сузился до одной страшной мысли: женщина, обладавшая безграничным запасом душевного тепла, та, что буквально вырвала его из лап голодной смерти, растягивая скромный заказ на зверушек на целых одиннадцать сытых дней для него, молодого студента, сама не перенесла блокадного голода. Она спасла будущего великого мастера, отдав ему частицу своей жизни, но не смогла спасти себя, как и сотни тысяч других ленинградцев-блокадников…
Справившись с подступившим к горлу комком печали, он — ошеломлённый и бледный — тихо спросил:
— Могу ли я посетить её могилу? Где она похоронена?
— К сожалению, мы не знаем точного места… — с горьким вздохом ответила женщина. — В те страшные дни хоронили в братских могилах.
— Тех, кто умирал в самые морозные, суровые блокадные дни и ночи, жители города на Неве увозили на санках на Пискарёвское кладбище, — с трудом сдерживая слёзы, добавила женщина. — Скорее всего, она мирно покоится там, в одной из многих безымянных братских могил…
После этих слов время для меня окончательно остановилось. В моём сознании навсегда застыла эта безмолвная стена блокадной трагедии. Сара Дмитриевна ушла тихо, оставив после себя лишь весёлые шкафчики с лесными зверятами, портреты классиков и мою спасённую жизнь — жизнь художника и скульптора.
Я, Валерий Ханукаев, думаю, эта простая, сердобольная женщина ушла, так и не узнав, что её милосердие не было напрасным. Из сурового Ленинграда в большую жизнь шагнул мой старший друг — гений, Николай Никогосян, который сквозь десятилетия и мировую славу пронесёт её имя как самую священную реликвию своего сердца.
Прошло более семидесяти лет. Я уже известный художник, заслуженный скульптор, преподаватель, у меня много студентов и учеников. Но иногда я закрываю глаза и мысленно переношусь в молодые годы: в воображении всплывает всё, что было прожито. Самое дорогое для меня — это образ и доброта Сары Дмитриевны, она всегда в моём сердце. Навсегда я запомнил этот адрес: город Ленинград, Василеостровский район, детский сад № 134. И до сих пор глубоко сожалею, что так и не спросил фамилию этой самой доброй, сердечной женщины — Сары Дмитриевны…
И всё же судьба распорядилась так, что её великое милосердие не осталось безымянным, обретя монументальное бессмертие. Сегодня величественный фасад знаменитого высотного здания на Кудринской площади в Москве украшают ровно двенадцать аллегорических каменных скульптур работы Николая Никогосяна. И одна из этих каменных фигур посвящена Саре Дмитриевне. Великий скульптор увековечил образ своей спасительницы высоко над землёй, доверив его вечности. И теперь каждый раз, когда я, Валерий Ханукаев, проезжаю по Садовому кольцу и устремляю свой взор вверх, сквозь десятилетия и гранитную сталь мегаполиса нам с Николаем Никогосяном улыбается тихое, непреходящее ленинградское тепло — тепло женщины, которая когда-то отдала художнику аккуратно свёрнутые последние пять рублей, чтобы сегодня он мог говорить с нами на языке вечности.
«Учитель, будь солнцем, излучающим человеческое тепло,
будь почвой, богатой ферментами человеческих чувств,
и сей знания не только в памяти и сознании
твоих учеников, но и в их душах и сердцах»
Шалва Амонашвили.
Послесловие от Международного фонда художественного наследия Гаянэ Хачатурян
Публикуя этот очерк, нам было бесконечно важно, чтобы сквозь призму времени вы узнали эти сокровенные, ранее скрытые от широкой публики подробности из жизни гениев, где за внешним триумфом и мировым признанием всегда стояли живые чувства, юношеская уязвимость и спасительное милосердие.
Каждая строчка этих воспоминаний наполнена особым светом, потому что Валерий Ханукаев на протяжении многих лет трепетно, по крупицам собирал эти бесценные свидетельства эпохи. Записывая мысли мастера в блокноты, на случайных клочках бумаги и салфетках во время дружеских чаепитий, он совершил подлинный архивистский и человеческий подвиг. Благодаря этой чуткости и преданности, живой голос Николая Багратовича Никогосяна и тихий подвиг Сары Дмитриевны не затерялись в водовороте истории, а превратились в осязаемый литературный памятник, который отныне будет согревать сердца новых поколений.
Истинное искусство рождается не в тишине стерильных мастерских, а на крутых изломах человеческих судеб, где секундный проблеск милосердия может определить творческий путь длиною в жизнь. Информационно-аналитический портал Dialogorg.ru представляет вниманию читателей новую душевную прозу от известного коллекционера, куратора масштабных выставочных проектов и директора Международного фонда Гаянэ Хачатурян — Валерия Ханукаева.
Этот текст — больше чем просто мемуарная зарисовка; это осязаемый мост памяти, бережно перекинутый автором сквозь десятилетия. Через доверительную, почти сакральную беседу с легендарным мастером, академиком и одним из главных патриархов российской и армянской культуры Николаем Багратовичем Никогосяном, Валерий Ханукаев открывает для нас неизвестную, глубоко личную страницу из юности великого скульптора.
Перед читателем разворачивается суровый, грохочущий Ленинград предвоенного 1938 года, где изголодавшийся, лишенный стипендии студент Нико оказывается на грани отчаяния. И именно в этот момент, когда надежда улетучивалась как пар, в его судьбу входит феномен Сары Дмитриевны — заведующей детским садом № 134 на Васильевском острове. Образ этой удивительной женщины, представительницы подлинной ленинградской интеллигенции, раскрывается как символ высшего человеческого благородства. Протянув руку помощи незнакомому молодому художнику, она нанимает его рисовать «милых зверюшек» на детских шкафчиках, щедро оплачивая работу из собственного кармана и делясь последней едой. Это была не просто поддержка — это было спасение гения, замаскированное под житейский заказ.
Спустя более семидесяти лет, став признанным мэтром и наставником для сотен учеников, Николай Багратович пронесет этот свет через всю жизнь, признаваясь, что образ и доброта Сары Дмитриевны навсегда остались самым дорогим, что хранит его сердце.
Публикуемый очерк Валерия Ханукаева — это пронзительное размышление о том, как важно «сеять знания и любовь не только в памяти, но и в душах». Это гимн великому милосердию, которое, подобно библейскому камню, способно пережить эпохи, напоминая нам о главном: истинное призвание человека — излучать тепло.
Ниже предлагаем вам погрузиться в эту удивительную и трогательную историю.
Москва 2009 год. Валерий Ханукаев.
Мне выпало огромное счастье дружить с художником, скульптором, преподавателем и академиком Николаем Багратовичем Никогосяном. Ему пошел девяносто второй год, и он является одним из патриархов российской и армянской культуры. Я иногда бываю в гостях у него дома, где он всегда угощает меня армянскими сухофруктами и шикарным кофе, который изумительно готовит его муза и по совместительству дорогая супруга Этери.
Диалоги о творчестве и истории о художниках иногда рождали между нами в беседах споры, но ароматный кофе в фарфоровых чашечках, привезённых когда-то из родной ему Армении, всегда сглаживал наши словесные дискуссии. И, конечно, старый заслуженный академик всегда был прав, и точка.
Художник тепло и с большой радостью встречал меня на пороге своего дома-мастерской. Властно улыбаясь и называя моё имя на армянский манер — Валерик, с ударением на «И», — он указывал на то, что мне возражать бесполезно. Ведь у армян есть имя Валерик, которое означает для них сила, мужество, лидерство. Спорить было бессмысленно, да и мне самому было чуточку лестно слышать эти слова от моего старшего мудрого друга — скульптора и художника.
Продолжаю свой рассказ: за чаепитием я иногда записывал в блокнот, на клочках бумаги и даже на салфетках его воспоминания и мысли. Они запали мне в сердце и сложились в короткие зарисовки о Николае Багратовиче. И вот я могу и очень хочу поведать вам, мои дорогие читатели, хотя бы одну из них. Это короткая история о жизни голодного студента.
Зайчики и белочки на обед
Шёл тяжёлый, расстрельный 1938 год. В это время я, простой студент, обучался на втором курсе Института живописи, скульптуры и архитектуры в Ленинграде. За двойки меня лишили стипендии — такое ведь иногда бывает. Стипендии студента в то время едва хватало на первую неделю месяца, а потом — редкий кусок хлеба и обычная вода… Легче было тем, у кого родители жили в деревне: им могли прислать целый мешок картошки. А мне кто пришлёт из далёкой Армении? Письма — и те шли очень долго и доходили очень редко…
Но по сравнению с другими студентами у меня было большое преимущество: я был освобождён от некоторых общеобразовательных предметов, так как до этого успел окончить балетную школу в Ереване! И значит, у меня было больше свободного времени. И вот я решил искать себе работу, чтобы просто не умереть с голода.
Осенний серый Ленинград 1938 года напоминал один большой и очень неприветливый заводской цех. Всё грохотало, сверкало, дымило: на заводах собирались тракторы, корабли, машины, станки… Кругом и везде нужны были только рабочие руки. Но я очень-очень хотел быть только художником.
В один из дождливых дней я бродил по городу и внимательно читал объявления о работе: «Срочно нужны грузчики на вокзал — разгружать вагоны…», «Требуются грузчики, переносчики, почтальоны, дворники…». Но я хотел подрабатывать только художником, а найти работу по моему ремеслу и желанию не мог.
— Нико, слушай, ты не там ищешь, — сказал мне наш куратор курса. — Пройдись, пожалуйста, по детским садикам. Там часто нужны рисовальщики — зайчиков рисовать, белочек, лисичек…
«Это хорошая мысль, — подумал я. — Зайчиков так зайчиков, белочек так белочек».
Много дней я бродил по городу, обошёл десятки детских садиков, но нигде работы для художника найти не мог. Физические силы были на исходе, я уже был близок к отчаянию…
Ещё один, последний детский садик, и я брошу этот бесполезный поиск. И вот я подхожу и читаю серую вывеску над дверью: «Город Ленинград, Василеостровский район. Детский сад № 134». С тяжёлым сердцем, но всё ещё с надеждой я жму на очередной злополучный, протяжный звонок.
Дверь открыла совсем молодая девчушка.
— Здравствуйте, можно поговорить с директором? — спрашиваю я.
— Добрый день, — услышал я в ответ. — Вы хотите устроить ребёнка?
— Нет, я хочу устроиться сам…
Девушка улыбнулась и весело ответила: «Вы опоздали, мы такой возраст уже не принимаем». Затем, вновь улыбнувшись, добавила: «Сейчас позову заведующую».
Через несколько минут в дверях показалась худая, черноволосая женщина лет сорока пяти в толстых роговых очках. От неё исходило какое-то внутреннее тепло, и я сразу ощутил надежду.
— Меня зовут Сара Дмитриевна, я заведующая этим детским садиком. Чем могу вам помочь, молодой человек?
— Я студент художественной школы при Всероссийской Академии художеств имени Репина, — промямлил я и очень робко произнес: — Я ищу работу…
— Работу? — как-то рассеянно переспросила она.
У меня защемило в груди, сердце забилось учащённо, и я понял: моя последняя надежда исчезает, улетает, улетучивается как пар…
По коридору от двери кухни медленно плыл тонкий, ароматный запах варёной картошки. Я невольно потянул носом: два дня я пил только одну воду и ел сухари… Сара Дмитриевна, видимо, сама всё поняла и по-женски прочувствовала моё состояние.
— Хорошо, спокойно, — сказала она. — Я найду вам работу. Знаете, нам обязательно надо нарисовать на шкафчиках милых зверюшек: зайчиков, белочек, лисичек, разные игрушки, чтобы дети не путали свои шкафчики… Вы сможете? — вопросительно улыбаясь, спросила она.
— Да, да… У меня есть палитра, масляные краски, кисточки — я обязательно нарисую.
— Сколько вы хотите за вашу работу? — спросила Сара Дмитриевна.
— Я… я н-не знаю… — тихо, заикаясь, сказал я и пожал плечами.
Ведь в моей голове был только запах ароматной варёной картошки…
Сара Дмитриевна подумала и сказала:
— Художник, молодой человек, обязательно приходите завтра. Мы все с удовольствием вас ждём.
— Извините, а можно немного денег вперёд, сейчас… пожалуйста, мне очень, очень нужно сегодня.
Сара Дмитриевна открыла свой ридикюль, достала маленький кошелёк и вынула оттуда бережно, аккуратно сложенную втрое пятирублёвую бумажку.
— Возьмите, — сказала она мне любезно.
— А договор?
— У нас нет такой статьи расхода, — печально ответила Сара Дмитриевна. — Возьмите, я буду платить вам сама. Я нанимаю вас на работу для себя, для своих родных детей.
— Я могу оставить вам какой-нибудь документ… паспорт или студенческий билет.
— Что вы, нет-нет, не надо, я вам верю. Пойдёмте со мной, у нас осталось немного еды от ужина, вас обязательно сейчас накормят…
На следующий день, захватив палитру, краски и кисти, я радостно переступил порог детского садика.
— Здравствуйте, товарищ художник! — весёлым, задорным хором закричали дети. — Вы нам будете рисовать зверят?
— Да, да, с большим удовольствием! — ответил я.
Около детей стояла улыбающаяся Сара Дмитриевна, а рядом с ней — нянечки, воспитательницы, повара и даже дворник. Сара Дмитриевна показала мне шкафчики и сказала, чтобы я не торопился и рисовал медленно-медленно, так как она распорядилась, чтобы меня кормили завтраками, обедами и ужинами.
Я рисовал зверушек целых одиннадцать дней, хотя всех этих мишек и зайчиков мог бы закончить за два-три дня. Но я очень старался, и мои рисунки очень понравились детям, а особенно — доброй, чуткой Саре Дмитриевне, она просто захвалила меня в эти дни.
— Смотрите, дети, какие у нас теперь весёлые шкафчики! У каждого из вас теперь есть свой добрый лесной зверёк… Этих зверят художник подарил вам от всего сердца, нарисовал так, чтобы они вас всех любили.
Когда я закончил работу, я сказал Саре Дмитриевне:
— Я вам очень благодарен, вы мне помогли так сильно, как никто в этом городе.
— Не торопитесь, — сказала Сара Дмитриевна. — Я решила сделать вам ещё один небольшой заказ. Нашему детскому садику нужны портреты поэтов и писателей: Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Льва Толстого и других. Правда, денег мы вам не заплатим, но будем кормить завтраками, обедами и ужинами. Если вы согласны, то прошу вас, молодой человек, не торопиться… Рисуйте медленно-медленно.
Я с удовольствием согласился. Это было для меня спасением в моём далёком, голодном 1938 году…
Прошли мои предвоенные годы, наполненные неустанным трудом: холсты с запахом масляных красок, монументальные скульптуры из гранита и мрамора, грохот ленинградских трамваев. Я вспоминал тот скромный заказ на портреты великих классиков и роспись детских шкафчиков, которые спасли меня, молодого студента Нико, от голодной смерти… Простая женщина — Сара Дмитриевна — подарила мне веру в людей и в моё творчество. Время неумолимо шло вперёд, приближая грозные годы Великой Отечественной войны.
Художники, артисты и музыканты уходили на фронт, записывались в ополчение и партизанские отряды, но не забывали о своем творчестве. Именно в это время я тоже рвался на передовую, но в военкомате решили, что я больше нужен как профессионал: меня оставили в запасе. Была очень важна патриотическая тема — фронту требовались художники. Именно плакатная живопись поднимала дух воинов, помогала солдатам мужественно встречать врага и призывала к победе. Я день и ночь писал агитационные плакаты и боевые листы, создавал графические работы для фронтовых журналов и транспарантов.
Слава Богу, миновали грозные военные годы. Настала пора двигаться дальше, покорять новые вершины и оттачивать мастерство, которое уже невозможно было сдержать в прежних рамках. Следующей важнейшей вехой на пути становления будущего академика окончательно становится Москва. Столица открывала перед молодым скульптором колоссальные горизонты, требуя полной отдачи и бескомпромиссного профессионализма.
Переехав в Москву, Николай Багратович продолжил свой творческий путь. Именно в столице он начнёт создавать знаковые скульптурные композиции, запечатлевшие великих деятелей эпохи, а его работы станут украшением крупнейших выставок страны. Первое серьёзное признание не заставило себя ждать: в победном 1945 году молодой мастер был удостоен медали «За доблестный труд». Но обретённая слава и новые столичные горизонты не могли заглушить тихий зов прошлого. Вскоре скульптор вновь приезжает в Ленинград — город, который навсегда остался в его памяти не только как колыбель искусства, но и как место суровых юношеских испытаний.
Повинуясь непреодолимому внутреннему порыву, он отправляется на Васильевский остров, к тем самым дверям детского сада № 134, которые когда-то открыли голодному, отчаявшемуся студенту Нико дорогу в жизнь.
На стук в дверь вышла женщина. Всматриваясь в её черты, Николай Багратович замер: сквозь прошедшие годы на него смотрела та самая молодая, когда-то весело улыбавшаяся девушка из тридцать восьмого года.
— Здравствуйте, — тихо произнёс Николай Багратович.
— Здравствуйте, — ответила она, не сразу узнавая в возмужавшем, статном посетителе того вечно голодного юношу, расписывавшего детские шкафчики зайчиками и белочками.
— А могу я увидеть заведующую детским садом, Сару Дмитриевну?
Повисла тяжёлая, звенящая пауза. Время словно замедлило свой ход, воздух в коридоре стал плотным и неподвижным. Женщина опустила глаза и едва слышно произнесла:
— Заведующая теперь я… А Сара Дмитриевна… — она на мгновение замолчала. — К великому сожалению, она скончалась в холодном блокадном Ленинграде. От голода.
Перехватило дыхание, земля ушла из-под ног, в груди острой болью защемило сердце. Всё вокруг — знакомый коридор, далёкий гомон детских голосов — вмиг потеряло очертания. Мир сузился до одной страшной мысли: женщина, обладавшая безграничным запасом душевного тепла, та, что буквально вырвала его из лап голодной смерти, растягивая скромный заказ на зверушек на целых одиннадцать сытых дней для него, молодого студента, сама не перенесла блокадного голода. Она спасла будущего великого мастера, отдав ему частицу своей жизни, но не смогла спасти себя, как и сотни тысяч других ленинградцев-блокадников…
Справившись с подступившим к горлу комком печали, он — ошеломлённый и бледный — тихо спросил:
— Могу ли я посетить её могилу? Где она похоронена?
— К сожалению, мы не знаем точного места… — с горьким вздохом ответила женщина. — В те страшные дни хоронили в братских могилах.
— Тех, кто умирал в самые морозные, суровые блокадные дни и ночи, жители города на Неве увозили на санках на Пискарёвское кладбище, — с трудом сдерживая слёзы, добавила женщина. — Скорее всего, она мирно покоится там, в одной из многих безымянных братских могил…
После этих слов время для меня окончательно остановилось. В моём сознании навсегда застыла эта безмолвная стена блокадной трагедии. Сара Дмитриевна ушла тихо, оставив после себя лишь весёлые шкафчики с лесными зверятами, портреты классиков и мою спасённую жизнь — жизнь художника и скульптора.
Я, Валерий Ханукаев, думаю, эта простая, сердобольная женщина ушла, так и не узнав, что её милосердие не было напрасным. Из сурового Ленинграда в большую жизнь шагнул мой старший друг — гений, Николай Никогосян, который сквозь десятилетия и мировую славу пронесёт её имя как самую священную реликвию своего сердца.
Прошло более семидесяти лет. Я уже известный художник, заслуженный скульптор, преподаватель, у меня много студентов и учеников. Но иногда я закрываю глаза и мысленно переношусь в молодые годы: в воображении всплывает всё, что было прожито. Самое дорогое для меня — это образ и доброта Сары Дмитриевны, она всегда в моём сердце. Навсегда я запомнил этот адрес: город Ленинград, Василеостровский район, детский сад № 134. И до сих пор глубоко сожалею, что так и не спросил фамилию этой самой доброй, сердечной женщины — Сары Дмитриевны…
И всё же судьба распорядилась так, что её великое милосердие не осталось безымянным, обретя монументальное бессмертие. Сегодня величественный фасад знаменитого высотного здания на Кудринской площади в Москве украшают ровно двенадцать аллегорических каменных скульптур работы Николая Никогосяна. И одна из этих каменных фигур посвящена Саре Дмитриевне. Великий скульптор увековечил образ своей спасительницы высоко над землёй, доверив его вечности. И теперь каждый раз, когда я, Валерий Ханукаев, проезжаю по Садовому кольцу и устремляю свой взор вверх, сквозь десятилетия и гранитную сталь мегаполиса нам с Николаем Никогосяном улыбается тихое, непреходящее ленинградское тепло — тепло женщины, которая когда-то отдала художнику аккуратно свёрнутые последние пять рублей, чтобы сегодня он мог говорить с нами на языке вечности.
«Учитель, будь солнцем, излучающим человеческое тепло,
будь почвой, богатой ферментами человеческих чувств,
и сей знания не только в памяти и сознании
твоих учеников, но и в их душах и сердцах»
Шалва Амонашвили.
Послесловие от Международного фонда художественного наследия Гаянэ Хачатурян
Публикуя этот очерк, нам было бесконечно важно, чтобы сквозь призму времени вы узнали эти сокровенные, ранее скрытые от широкой публики подробности из жизни гениев, где за внешним триумфом и мировым признанием всегда стояли живые чувства, юношеская уязвимость и спасительное милосердие.
Каждая строчка этих воспоминаний наполнена особым светом, потому что Валерий Ханукаев на протяжении многих лет трепетно, по крупицам собирал эти бесценные свидетельства эпохи. Записывая мысли мастера в блокноты, на случайных клочках бумаги и салфетках во время дружеских чаепитий, он совершил подлинный архивистский и человеческий подвиг. Благодаря этой чуткости и преданности, живой голос Николая Багратовича Никогосяна и тихий подвиг Сары Дмитриевны не затерялись в водовороте истории, а превратились в осязаемый литературный памятник, который отныне будет согревать сердца новых поколений.
Поделиться
Интересное
